Глава 18 Запас прочности
Прошло три дня с той ночи, когда рассвет над южным ущельем окрасился не привычной уже Дмитрию розовой прохладой, а дымом и кровью, — и лагерь понемногу возвращался к тому неровному, но упорному ритму труда, который один только и мог теперь удержать людей от того, чтобы снова и снова оборачиваться на свежий, ещё не осевший холмик земли за невысокой деревянной оградкой. Обгоревшие участки укрепления заменили быстрее, чем Дмитрий смел надеяться, — плотники, будто назло собственному страху, налегли на работу с таким остервенением, что к исходу второго дня от пожара не осталось и следа, если не считать почерневших, обугленных с одного бока брёвен, сваленных в кучу на растопку. Землекопы восстановили осыпавшийся край рва, вязальщики заново перетянули повреждённые огнём щиты для второй линии — и всё как будто вернулось на круги своя. Всё, кроме одной мысли, что засела у Дмитрия в голове с той самой минуты, как он, ещё не отойдя от пережитого, увидев вблизи, что может сотворить примитивная глиняная бомба, которой синоби подожгли дерево. Мысль эта пришла к нему не сразу — сперва он, как и все, был слишком занят латанием прорех, слишком вымотан бессонными ночами и тяжестью в груди, чтобы заглядывать вперёд дальше завтрашнего утра. Но на третий день, когда он в очередной раз обходил починенный участок ограды, разглядывая свежие, ещё пахнущие смолой брёвна, его будто окатило холодной водой: а что будет в следующий раз, когда к ущелью придут не пятнадцать наёмных убийц, крадущихся тайком в темноте, а настоящее войско, с сотнями рук, каждая из которых способна выпустить тысячи стрел с горящими наконечниками, сотни таких бомб с горящей смесью? Три линии обороны, задуманные и вычерченные его рукой, три месяца тяжкого труда сотни людей — всё это в один недобрый час может обратиться в пепел, а вместе с укреплениями сгорят и последние надежды защитников на укрытие, на возможность держать строй под обстрелом. Дерево, при всей своей прочности, при всей той хитрости, с какой он рассчитывал углы наклона кольев и высоту насыпи, оставалось деревом — и у огня, в отличие от меча или стрелы, не было ни устали, ни жалости, ни промаха.
Он замер тогда посреди ущелья, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, — не от утреннего ветра, а от того особого, узнаваемого всяким мастеровым чувства, когда понимаешь, что просчитался с самого начала, упустил нечто важное, что теперь придётся навёрстывать бегом, потому что времени, возможно, оставалось куда меньше, чем хотелось бы думать. В тот же день, дождавшись очередного визита отца Феррейры, приехавшего проведать раненых и справиться о ходе работ, Дмитрий отвёл его в сторону, к своему шатру, и, усадив на низкий чурбак, принялся, помогая себе руками и обломком угля на дощечке, растолковывать то, что не давало ему покоя со вчерашнего утра.