Он перекрестил Дмитрия, улыбнулся краешками губ, и тоже направился к воротам, оставляя русского на крыльце, в центре чужого двора, под сенью цветущей сакуры, лепестки которой медленно падали на землю, словно розовый снег. Дмитрий сидел неподвижно, чувствуя, как в его голове кружатся обрывки мыслей — о жене, о дочках, о самолёте, об облаке, о чёрной сутане священника, о стальных глазах самурая. Но где-то в глубине, под слоем боли и страха, зажглась крошечная искра. Искра надежды. Или, может быть, просто инстинкт выживания, который цепляется за жизнь, даже когда кажется, что она кончена. Он поднял голову и посмотрел на небо — голубое, чистое, безоблачное, совершенно чужое. Где-то там, за этим небом, был его мир. Его время. Его семья. Но он остался здесь, и ему предстояло научиться жить в этом новом, древнем и жестоком мире, где даже язык был чужим, а единственным союзником могли стать только собственные руки и умение слышать голос дерева.
Глава 5 Испытание ремеслом
Мидори появилась во дворе так же бесшумно, как появлялась всегда — будто соткалась из вечернего света, что косыми полосами падал сквозь ветви сакуры. Она не сказала ничего, просто остановилась рядом с крыльцом, чуть склонив голову, и подождала, пока Дмитрий поднимет на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни любопытства — только спокойное, почти материнское терпение человека, который повидал достаточно горя, чтобы научиться не торопить чужую боль. Она протянула руку, показывая, что ему нужно идти за ней, и Дмитрий, кряхтя, поднялся с настила, чувствуя, как тело отзывается тупой, разлитой по всем суставам болью. Хижина, в которую она его привела, оказалась маленькой, в одну комнату, с очагом посредине, выложенным закопчёнными камнями, и с тонким дымоходом, уходившим в прореху на крыше. Пахло золой, сухими травами и чем-то ещё — старым деревом, впитавшим за десятилетия тысячи запахов готовящейся пищи. У стены лежал свёрнутый тюфяк, набитый соломой, и сложенное одеяло из грубой, но чистой ткани. Мидори указала на угол, потом на циновку, потом изобразила руками, как спят — приложила ладони к щеке и закрыла глаза. Дмитрий кивнул. Понятно без слов. Здесь будет его место. Она оставила его одного ненадолго, вернулась с глиняной миской, в которой дымилась похлёбка из риса с какими-то кореньями, и пучком тех же зелёных листьев, что он уже видел в уборной. Поставила перед ним, села напротив на пятки, аккуратно расправив подол кимоно, и стала смотреть, как он ест — не навязчиво, а просто присутствуя, будто это и был весь смысл её заботы: накормить, согреть, не оставить одного в первую ночь на чужой земле. Дмитрий ел медленно, обжигая язык, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, незваное. Он отставил миску, закрыл лицо руками и заплакал — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли сквозь пальцы, и плечи мелко вздрагивали. Мидори не отвернулась и не смутилась. Она придвинулась чуть ближе, положила тёплую, шершавую ладонь ему на спину и оставила её там, не гладя, не похлопывая — просто держала, как держат рукой что-то, что грозит рассыпаться. Так они и сидели какое-то время в полумраке хижины, в свете единственной масляной плошки, и единственными звуками были потрескивание фитиля да далёкий, неумолчный шум океана за стенами. Ночью ему не спалось. Тюфяк был жёстким, непривычным, пах сухой травой и чужим домом, а в голове крутилось одно и то же: лица Елены, Леры, Ани, то облако с цветными всполохами, удар о воду, темнота. Он лежал, глядя в дымоход,