ему тесло — с лезвием, заточенным неровно, явно вручную, на простом точильном камне, — и указал на разрезанное надвое бревно, лежавшее поперёк двух чурбаков. Потом изобразил руками, что нужно сделать: ровную доску, такую же, как лежащая рядом, явно образцовая, с гладкой, отполированной поверхностью. Дмитрий взял инструмент в руки и сразу почувствовал — вес другой, баланс другой, не похож ни на один инструмент, каким он пользовался дома. Несколько секунд просто держал его, взвешивая, чувствуя, как дерево рукояти отзывается под пальцами, как лезвие просит определённого угла, определённого замаха. Он вспомнил слова деда: дерево живое, с ним не воюют, с ним разговаривают. Здесь, наверное, то же самое было верно и для инструмента — чужого, незнакомого, но всё же подчиняющегося тем же законам дерева и стали, что и любой другой на свете. Он сделал первый замах — осторожный, пробный, — и щепка отлетела в сторону неровно, криво. Мужчины под навесом переглянулись, один хмыкнул. Дмитрий стиснул зубы, выдохнул, как учил его когда-то отец, и сделал второй удар — увереннее, рассчитав угол. На этот раз щепка легла ровно, длинной, тонкой стружкой, почти такой же, какие он привык снимать у себя в мастерской. Он работал долго, не поднимая головы, забыв про боль в мышцах, про ссадины на ладонях, про всё, что осталось за пределами этого бревна и этого тесла. Постепенно вокруг собралось ещё несколько человек — крестьяне, проходившие мимо, останавливались, смотрели, перешёптывались. К полудню перед ним лежала доска — не идеальная, далеко не та чистота, к которой он привык дома, с непривычным инструментом и без рубанка, но ровная, гладкая на ощупь, без перекоса волокон. Старик взял её в руки, провёл по поверхности заскорузлой ладонью, поднёс ближе к глазам, посмотрел на просвет, проверяя ровность. Потом повернулся к остальным и что-то сказал — коротко, без выражения, но мужчины, до этого посмеивавшиеся, замолчали и посмотрели на Дмитрия уже иначе. Не как на диковину, выброшенную морем, а как на человека какой что-то умеет делать руками. Дмитрий выпрямился, чувствуя, как ноет спина. Он не знал, сколько ему теперь предстоит здесь прожить — день, год, всю оставшуюся жизнь. Он не знал, увидит ли когда-нибудь всех кого он знал…потом посмотрел на солнце, поднимавшееся над дальними холмами, на лепестки сакуры, осыпавшиеся на свежую щепу у его ног, и впервые за два дня позволил себе подумать не о прошлом, а о следующем дне. Следующим заданием стало от старосты, какой жестом — резкими рубящими