Дальнейшее осталось в его памяти скорее чередой ощущений, чем связным воспоминанием: тепло жаровни, аромат благовоний, тлевших в маленькой курильнице у изголовья, тихий шелест ткани — и та удивительная, почти невесомая внимательность, с которой она читала его настроение, ни на миг не теряя своей мягкой властности хозяйки этого вечера. Утром, вспоминая случившееся, Дмитрий не находил в себе ни стыда, ни вины — лишь чувство, будто он на одну ночь заглянул в мир, устроенный по правилам куда более тонким и продуманным, чем всё, что он знал прежде, — мир, где даже мимолётная близость была возведена в ранг искусства.
Наутро, когда бледный свет только-только заглянул в сёдзи, Умэдзоно поднялась первой — и то, как она собиралась, само по себе оказалось отдельной, безупречно выверенной церемонией. Ученицы, ждавшие за дверью, вошли неслышно, помогли ей облачиться в дневное кимоно — куда более скромное, чем вечерний наряд, — заново уложили волосы, стёрли ночную бледность пудры влажным полотном и подкрасили лицо заново, но уже иначе, сдержаннее. Умэдзоно поклонилась Дмитрию с тем же достоинством, что и накануне вечером, — ни тени фамильярности, ни намёка на близость минувшей ночи в её манере не читалось, — и произнесла несколько вежливых слов прощания, пожелав ему благополучного пути и успехов в изучении здешнего языка, чем невольно тронула его: значит, она заметила его усилия и сочла нужным отметить их напоследок. Дмитрий, помнивший наставления отца Феррейры о достоинстве и сдержанности, поклонился в ответ настолько правильно, насколько сумел, стараясь не выдать волнения, — и лишь много позже, уже идя по дороге назад, к резиденции даймё, поймал себя на мысли, что вечер этот, при всей его мимолётности, оставил в нём странное, тихое чувство благодарности — не за саму близость, а за то достоинство и мастерство, с каким всё это было устроено, и за то, что здесь, в этом чужом и всё ещё во многом непонятном ему мире, даже подобные вещи умели облекать в форму подлинного искусства.
Глава 20 Дорога в Эдо
Кортеж покинул замковый город на рассвете третьего дня, когда небо на востоке только начинало розоветь, а утренний туман ещё стелился над рисовыми полями, делая очертания дальних холмов размытыми и призрачными.
Дмитрий ехал рядом с отцом Феррейрой, который, несмотря на свою не очень удобную для путешествий одежду и долгую дорогу, держался в седле с завидной прямотой, лишь изредка позволяя себе чуть ссутулиться, когда думал, что никто не смотрит. Они беседовали о разном — о храмах, встреченных на пути, о разнице в обычаях между восточными и западными провинциями, о том, как устроена торговля в этих краях, — но Дмитрий заметил, что священник то и дело поглядывает вперёд, туда, где покачивался на плечах носильщиков роскошный паланкин даймё, и в его взгляде читалась сдержанная, но явная настороженность человека, знающего больше, чем говорит вслух.