Она протянула ему чашу обеими руками. Это был ключевой момент: передача чаши из рук в руки обозначала, что она принимала его не как случайного покупателя, а как гостя своего сердца на эту ночь.

Дмитрий принял пиалу. Её пальцы на мгновение касались лакированного дерева вместе с его пальцами — это не было случайным задеванием, а выверенным, едва ощутимым касанием, от которого по коже пробежал мороз.

— Вы пьёте со мной, чтобы забыть свой мир, или чтобы создать новый? — спросила она, не сводя с него пристального взгляда.

— Чтобы узнать то, чего я никогда не знал, — честно ответил Дмитрий и поднёс чашу к губам.

Сакэ было мягким, пряным и обжигающим. Когда он сделал очередной глоток, почувствовал едва уловимый аромат дамасской розы и благовоний, оставшийся на краю чаши от ее прикосновения. Умэдзоно чуть заметно улыбнулась — уголками губ, почти не размыкая их, сохраняя аристократическую загадочность.

— Многие мужчины приходят сюда за победой, — произнесла она, забирая опустевшую чашу и наливая новую порцию. — Они привыкли брать, завоевывать, подчинять. Но истинная сладость не в том, чтобы взять. Истинная сладость — позволить себе утонуть.

Она снова налила напиток, но на этот раз не стала передавать чашу, а поднесла пиалу к его губам, придерживая её одной рукой, а пальцами другой невесомо прикоснулась к его подбородку, заставляя его замереть.

— Пейте, Дзимитори-сама. И оставьте все свои мысли за порогом. В этой комнате они вам не понадобятся.

После этого, под её неотрывным, гипнотизирующим взглядом и от тепла разливающегося по телу рису, Дмитрий ощутил, как тяжесть внешнего мира, напряжение и привычный мужской контроль растворяются без остатка. Беседа постепенно стихла, уступив место тишине иного рода — тишине, в которой Умэдзоно с прежней неспешной грацией отложила сямисэн, сняла верхний слой кимоно и, подойдя ближе, коснулась плеча Дмитрия жестом, не требовавшим слов. Полумрак комнаты был густым и пьянящим, как старое осакское вино. Дмитрий сидел на татами, боялся сделать лишний вдох и разорвать тончайшую паутину из запахов благовоний и шороха шёлка. Напротив него сидела девушка. Её белое, словно изваянное из слоновой кости лицо оставалось неподвижным, но в темных глазах отражались языки каминного пламени. Когда она медленно развязала внутренний шнур и верхнее тяжелое кимоно соскользнуло с её плеч, обнажив нежную, белеющую в полумраке шею, у Дмитрия перехватило дыхание.

Умэдзоно не отдавалась. Она вбирала его в себя. Её ласки не были хаотичным порывом страсти. Это была холодная, филигранная наука. Каждое прикосновение её гладких пальцев к его коже, каждый изгиб её тела под красным шёпотом исподнего кимоно казались выверенными веками. Она не двигалась навстречу — она увлекала за собой в глухую, сладостную бездну. В какой-то момент, когда её дыхание обожгло его шею, а тело отозвалось на его движение тонким, едва уловимым изнутри импульсом, Дмитрий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не просто удовлетворение плоти. Это было полное, абсолютное подчинение его разума её мастерству. Впервые в жизни он ощутил, что интимная близость может быть не утолением голода, а искусством, сравнимым с поэзией или смертельным поединком, где он был побеждён с первой же секунды — и не желал для себя иной судьбы.