Сигэнорри оплатил ему вечер в обществе одной из самых уважаемых куртизанок города, носившей титул таю — высшей ступени в строгой иерархии этого мира, ступени, доступной лишь единицам, прославленным не только красотой, но искусством беседы, музыки, каллиграфии и утончённого обхождения. Дмитрия проводили в просторную комнату с раздвижными перегородками-сёдзи, украшенную свитком с изображением осенних клёнов и низкой лакированной жаровней, на которой уже грелся чайник. Не прошло и получаса, как за стеной послышался шум — предупреждение о прибытии гостьи. Она вошла в сопровождении двух молодых учениц-девочек, несущих шлейф её многослойного кимоно, — и Дмитрий, повидавший к тому времени немало нарядов, всё же не смог сдержать удивления. Наряд таю состоял из нескольких слоёв тончайшего шёлка, каждый чуть выступал из-под предыдущего у ворота и рукавов, являя взгляду сложную гамму оттенков — от глубокого бордового до нежно-золотистого; широкий, богато расшитый пояс оби был завязан спереди пышным узлом — знак её высокого статуса, отличавший таю от женщин низших разрядов, завязывавших пояс сзади. Волосы её были уложены в сложную причёску, украшенную гребнями и шпильками с подвесками, тихо позвякивавшими при каждом движении головы. Лицо было набелено по обычаю того времени, брови подрисованы высоко на лбу, губы тронуты алой помадой — лишь на нижней губе, по моде, которую Дмитрий счёл странной, но не лишённой своеобразного изящества.

Звали её Умэдзоно — ( в переводе с японского «Сад сливы»). Она поклонилась ему с той плавной, отработанной грацией, что достигается годами обучения, и, опустившись на колени напротив низкого столика, первым делом занялась чайной церемонией — неспешно, сосредоточенно, ни на миг не теряя достоинства движений. Дмитрий, помнивший немногое о чайных церемониях из того, что читал и смотрел про Японию в своей прежней жизни, поймал себя на том, что зачарованно следит за её руками — за тем, как точно, без единого лишнего жеста, она поворачивает чашу, как рассчитан каждый наклон запястья.

За чаем последовала беседа — и здесь Умэдзоно показала себя истинной мастерицей своего искусства. Она расспрашивала гостя о его родине с неподдельным, как показалось Дмитрию, любопытством, ловко переводя разговор с одной темы на другую всякий раз, когда чувствовала, что собеседник теряется или устаёт; она процитировала несколько строк известного стихотворения о цветении сливы — в честь собственного имени, — и хотя Дмитрий уловил от силы половину смысла, музыка самих слов, произнесённых её низким, чуть хрипловатым голосом, оставила у него сильное впечатление. Позже она взяла сямисэн — трёхструнный инструмент с длинным грифом — и сыграла медленную, печальную мелодию, аккомпанируя собственному негромкому пению; голос её звучал не столько мощно, сколько выразительно, с той намеренной хрупкостью в отдельных нотах, что заставляет слушателя невольно податься вперёд.