Наутро кортеж двинулся дальше. Дорога по-прежнему тянулась через холмы и рисовые поля, и Дмитрий, сидя в седле рядом с Феррейрой, продолжал впитывать его рассказы: о том, как японцы относятся к времени, о праздниках, о том, почему даже нищий крестьянин всегда держит перед домом ветку сакуры или хризантемы — как знак того, что красота важнее сытости. И в этих разговорах, в этом неторопливом движении на восток, в тихом стуке копыт по утрамбованной земле, он постепенно начинал чувствовать, что не просто учится выживать в этом мире, но начинает его понимать — и, быть может, даже принимать таким, каков он есть.

Одежда на Дмитрие тоже переменилась. Перед отъездом в Эдо, Сигэнорри распорядился выдать своему мастеру новое платье — из уважения к собственной чести: негоже было являться ко двору с прислугой, одетой хуже последнего слуги захудалого дома. Новое кимоно было сшито из плотного шёлка тёмно-синего, почти индигового цвета, с едва заметным геометрическим узором, вытканным более тёмной нитью того же оттенка — узор проступал только при определённом свете, придавая ткани скромную, но несомненную роскошь. Пояс-оби был подобран контрастного серого цвета с тонкой серебристой нитью по краю. Поверх кимоно полагалась лёгкая накидка-хаори без рукавов, застёгивавшаяся спереди на шнурок, — тоже тёмная, но с еле различимым фамильным знаком дома Сигэнори, вышитым на спине: честь, которую сам даймё специально пояснил Дмитрию, чтобы тот понимал её значение и не думал, будто это простая случайность портного.

Когда Дмитрий впервые надел новое платье, он невольно провёл ладонью по рукаву, ощущая непривычную мягкость и плотность дорогой ткани, и поймал себя на странном чувстве: человек, полтора года назад чинивший заборы в родной деревне двадцать первого века, теперь стоял в одеждах, достойных приближённого феодала. Мысль эта то забавляла его, то вызывала лёгкое, почти суеверное беспокойство — слишком быстро и слишком далеко унесла его судьба от всего, что было прежде.

Замковый город, где даймё остановился на несколько дней перед последним отрезком пути до Эдо, оказался куда крупнее любого поселения, какое Дмитрий видел прежде. Здесь были целые кварталы ремесленников — кузнецов, гончаров, ткачей; торговые ряды, где продавали всё — от риса и рыбы до заморских редкостей, привезённых через Нагасаки; и особый квартал увеселений, обнесённый собственной стеной и воротами. Сигэнорри, остановившись в лучшей гостинице, действительно устроил для Дмитрия тот самый вечер. Отец Феррейра сам проводил его до дверей агэя, ещё раз повторив наставления, и уже в последний момент, когда Дмитрий собрался переступить порог, шепнул ему по английски: «Да благословит тебя Господь, сын мой. Наслаждайся этим даром, но помни: он дан тебе не просто так. Всё, что ты здесь увидишь и услышишь, может однажды стать оружием в руках того, кто умеет пользоваться красотой».