— Ну что, Волков, кажется, ты всё-таки нашёл себе дело по руке. Дед бы гордился, наверное тобой. Хотя вряд ли он предполагал, что учил тебя разговаривать с деревом ради того, чтобы однажды ты строил ловушки для средневековых самураев.—Он усмехнулся собственным мыслям, тяжело поднялся на ноги и, пересилив усталость, снова взялся за инструмент — впереди была ещё половина ночи, а работа не могла ждать.
Глава 15 Тень клана Такаги
Деревянная кадка появилась в лагере на исходе третьей недели строительства, и её появление стало для Дмитрия едва ли не более радостным событием, чем завершение первой линии частокола. Привезли её на телеге, запряжённой парой волов, в сопровождении того же городского бондаря, что делал ему фурако для дома, — старик, завидев Дмитрия ещё издали, спрыгнул с телеги с неожиданной для его возраста прытью и, кланяясь, принялся объяснять через одного из молодых плотников, немного понимавшего простые слова по-английски, что кадка сделана из того же душистого кипариса-хиноки, что и прежняя, только чуть меньше размером — «чтобы легче было греть воду в полевых условиях, Дзимитори-сан, а то в вашем доме печь встроенная, а здесь придётся обходиться костром». Дмитрий, оглядев подарок — а это был именно подарок, распоряжение самого Сигэнори, переданное через Кадзуо, — не смог сдержать усталой, но искренней улыбки. За две недели непрерывной работы, когда единственным способом смыть с себя пот, глину и въевшуюся в кожу сосновую смолу оставалось холодное, наспех зачерпнутое из горного ручья ведро воды, мысль о том, что теперь можно будет вечером как следует отмокнуть в горячей воде, показалась ему едва ли не большей роскошью, чем самое искусное угощение.
Устроили кадку в стороне от основного лагеря, за невысоким плетёным заслоном, отгораживающим место для мытья от посторонних взглядов, — благо, дерева и бамбука здесь хватало в избытке. Рядом врыли в землю большой чугунный котёл на треноге, в котором грели воду прямо на костре, а после переливали её в кадку деревянными вёдрами, разбавляя холодной из ручья до нужной температуры. Юки, приставленная к нему в помощь, взяла на себя и эту заботу: едва солнце начинало клониться к закату, она разводила под котлом огонь, и к тому времени, когда Дмитрий, шатаясь от усталости, наконец покидал ущелье, вода была уже готова, исходя над кадкой лёгким, душистым паром. Преодолевая в себе стеснение, он уступил её настойчивым просьбам и ко всему прочему она теперь ещё и тёрла его жёсткой мочалкой, смывая ковшиком с него грязь и пот, пока он сидел на низком табурете, смущаясь своей наготы и тем обстоятельством, что его моет красивая, молодая девушка, а он от неловкости момента не знал куда деть руки, прикрывая ими своё причинное место, чем вызывал у неё озорную улыбку. Остальные же работники — землекопы, плотники, кобики, — как и подобало людям их положения, довольствовались куда более скромным омовением: горным ручьём, что бежал вдоль всего ущелья, разбиваясь на мелкие, прозрачные заводи, где после долгого трудового дня собиралась целая толпа полуголых, продрогших от вечерней прохлады мужчин, окатывающих себя ледяной водой с шумными вздохами и смехом, — Дмитрий не раз наблюдал за этой картиной со стороны, испытывая одновременно и жалость к их спартанской доле, и невольную вину за то, что сам он, по прихоти даймё, был избавлен от подобных лишений. Именно в один из таких вечеров, когда Дмитрий, отмывшись, поужинав и переодевшись в чистое кимоно, сидел у входа в свой шатёр, вытянув гудящие от усталости ноги, к нему в сопровождении двух факельщиков подошёл отец Феррейра — не в обычный свой визит, а с явным намерением передать нечто важное, судя по тому, с каким лукавым, чуть смущённым выражением лица он приблизился.