Глава 9 Дом мастера
Когда отец Луиш Феррейра, перевёл слова даймё Дмитрию — сбивчиво, торопливо, всё ещё находясь под впечатлением от услышанного, — тот не сразу осознал смысл сказанного. Слова доходили до него через какую-то плотную, вязкую пелену, будто через толщу воды, сквозь которую и звуки, и смысл проникают с опозданием, размытые, нечёткие. «Живи. Работай. Строй себе дом». Только когда священник, слегка тряхнув его за плечо, повторил это ещё раз, уже медленнее, чуть ли не по слогам, — до Дмитрия дошло по-настоящему, и тогда что-то внутри него разжалось, как разжимается кулак, слишком долго сжимавший в себе камень. Он выдохнул — долго, судорожно, будто не дышал всё то время, пока во дворе решалась его судьба, — и почувствовал, как по спине прокатывается волна мелкой, почти неконтролируемой дрожи. Колени, всё ещё вжатые в холодный гравий, подкашивались не от долгого стояния, а от того самого запоздалого страха, что накатывает на человека уже после того, как опасность миновала, а не во время неё самой.
— Благодарю, — прошептал он по-русски, сам не зная, к кому обращается — к Феррейре ли, к даймё, к Богу, в которого давно не то чтобы истово верил, но и не отрицал вовсе, к самой судьбе, наконец, которая только что решила не обрывать пока ещё и без того истрёпанную нить его существования. Пока их с Феррейрой провожали к воротам усадьбы под неотступными, ощупывающими взглядами самураев, стоявших вдоль стен, Дмитрий шёл, механически переставляя ноги, и мысли его, только что бывшие сгустком животного ужаса, начали медленно, слой за слоем, разворачиваться в нечто иное — трезвое, холодное, почти философское. Он подумал о том, что произошло с ним за последний месяц, и о том, что, судя по всему, теперь произойдёт дальше. Раньше, в той, прежней жизни, он привык мыслить категориями «временно» и «постоянно»: временно испытывать трудности, постоянно жить в браке, временно кризис на работе, постоянно нужно платить ипотеку. Здесь же эти категории потеряли всякий смысл. Он ведь до последней минуты, пока шёл во двор усадьбы, всё ещё лелеял в глубине души крошечную, почти уже стыдную надежду — что вот сейчас, каким-то чудом, окажется, что всё это розыгрыш, декорация, реалити-шоу, что за ближайшим поворотом дороги обнаружится оператор с камерой, что кто-то откуда-то придёт и скажет: «довольно, эксперимент окончен, можно возвращаться домой».— Но теперь, услышав приговор даймё — а это был именно приговор, пусть и благосклонный, — эта последняя надежда стала окончательно смехотворной, детской, недостойной взрослого мужчины. Раз сам верховный правитель этой земли, облечённый властью казнить и миловать одним движением веера, только что определил его дальнейшую участь — значит, это не сон и не игра. Значит, это его теперешняя, самая настоящая жизнь, единственная, какая у него осталась. Он вспомнил вдруг, как какой-то месяц назад, — а казалось, будто минула целая вечность — стоял у себя на кухне в спальном районе, глядел в окно на мокрый асфальт, голые тополя, и чувствовал внутри ту самую холодную, всепоглощающую пустоту, ту тоску по чему-то яркому, настоящему, что заставило бы сердце колотиться так, будто вот-вот пробьёт рёбра. «Ты хотел перемен, Дима, — подумал он с горькой, кривой усмешкой, идя по узкой тропинке между рисовых полей вслед за Феррейрой. — Ну вот тебе и перемены. Не мебельная фирма, не собачья будка для мастифа, а целая эпоха вместо квартиры, шестнадцатый век вместо кризиса среднего возраста. Хотел встряхнуться — встряхнули так, что дальше некуда». Он подумал о жене