Именно на этом месте разговора, когда Сигэнори, чуть прищурившись, обдумывал услышанное, в беседу вновь вмешался отец Морейра, не дожидаясь, пока даймё сам к нему обратится, — вмешался с той дерзкой настойчивостью человека, для которого молчание в присутствии зла равносильно соучастию в этом зле.

— Позвольте и мне сказать слово, ваша светлость, — произнёс он тоже по-японски и его голос внезапно показался Дмитрию теперь гнусавым и скрипучим, как несмазанная петля. Сигэнори чуть повернул голову в его сторону. Со стороны священника это было дерзостью заговорить прежде чем к нему обратились. Но в данном контексте, Сигэнори решил не акцентировать на этом внимание и дозволил тому говорить. Морейра, воспользовавшись этим позволением, заговорил быстро, страстно, тыча узловатым пальцем в сторону Дмитрия так, будто указывал на нечистое, прокажённое существо. — Этот человек — не просто гайсин и не просто потерпевший кораблекрушение мореход, как пытается представить его мой излишне доверчивый собрат. Он явился из земли схизматиков и еретиков, отвергающих истинную веру и власть святого престола, из страны, о которой достоверно известно лишь то, что она погружена во тьму заблуждения. Кто поручится, что он не подослан врагами нашего Общества, не заслан сюда, чтобы вкрасться в доверие к вашей светлости и вашим людям хитростью и лестью, прежде чем нанести удар в спину? История знает немало примеров, когда самое невинное, самое жалкое обличье скрывало под собой злейшего врага. Я бы советовал вашей светлости не доверять этому мастерству, о котором столько говорят, — что стоит показная ловкость рук по сравнению с той опасностью, которую несёт в себе неведомый, бесконтрольный чужак посреди мирной провинции? Отдайте его палачам, ваша светлость, пусть его сварят в кипятке или распнут, как поступают с обычными разбойниками и еретиками, — так будет вернее для спокойствия ваших земель, чем испытывать судьбу, приближая к себе неизвестно кого.

Феррейра, не выдержав, тут же вступил с ним в новый спор, и голоса обоих священников на мгновение слились в почти неразличимый гул взаимных обвинений — Феррейра говорил о милосердии и о том, что судить о человеке следует по его делам, а не по одному лишь месту его рождения, Морейра же с прежним холодным упорством твердил о происках дьявола и о неоправданном риске, — и Сигэнори, откинувшись на спинку своего кресла, слушал этот спор с тем спокойным, чуть насмешливым любопытством, с каким наблюдают за петушиным боем, не спеша делать ставку ни на одну из сторон. Наконец он поднял руку, и оба священника разом умолкли, как по команде.