Дмитрий, спешившись следом за остальными и разминая затёкшие от непривычной езды ноги, медленно двинулся вдоль ущелья, вглядываясь в его очертания тем же внимательным, оценивающим взглядом, каким привык разглядывать капризное, своенравное дерево перед тем, как пустить в дело рубанок. Он смотрел на узость прохода, на крутизну откосов, на быстрый, шумный ручей, пересекавший дорогу почти посередине ущелья, и в голове его, помимо воли, начали медленно, неуверенно, но всё же складываться первые, ещё смутные образы будущих укреплений — двойной частокол здесь, ловчая яма там, приподнятая площадка для стрелков вон на том выступе скалы, — и, хотя он по-прежнему не был до конца уверен, что все эти идеи окажутся годными на деле, впервые за долгое время он почувствовал знакомый, полузабытый азарт мастера, которому предстоит решить настоящую, сложную задачу, а не просто выточить очередную ровную доску.
Глава 13 Линия обороны
Утро следующего дня началось для Дмитрия с непривычной суеты: во двор его нового дома, ещё пахнущего свежим деревом и кипарисовым паром от вчерашней купели, первым появился отец Феррейра, а через пять минут один из молодых самураев свиты — тот, кого Дмитрий про себя называл Молчуном за неизменную, будто высеченную из камня, серьёзность лица, — вошёл ведя в поводу невысокую, но крепкую пегую лошадку, а следом за ним шёл слуга, несущий на вытянутых руках плоский деревянный ящик, перетянутый шёлковым шнуром.
— Хаттори Кадзуо-сама распорядился, передать тебе этого коня и эти письменные принадлежности для поездок к ущелью и начертанию плана защитных сооружений.
С трудом, но уже более-менее нормально Дмитрий понял смысл сказанного не прибегая к услугам отца Феррейро.
В ящике оказались письменные принадлежности: плоская чернильница из чёрного камня с растёртой тушью, несколько заострённых бамбуковых палочек разной толщины — то, что здесь заменяло перо, — и стопка тонкой, но плотной рисовой бумаги, свёрнутой в аккуратный рулон и перевязанной той же лентой. Дмитрий взял в руки одну из бамбуковых палочек, повертел её, попробовал на вес — инструмент был лёгким, почти невесомым, совершенно чужим для руки, привыкшей к тяжести карандаша или шариковой ручки, — и, обмакнув кончик в тушь, попытался провести первую линию на пробном клочке бумаги. Линия вышла кривой, дрожащей, местами слишком жирной, местами едва заметной, будто чертил не взрослый мужчина, а неуклюжий первоклассник, впервые взявший перо в руки.
— Дьявол, — пробормотал он по-русски, разглядывая эту первую, позорную закорючку, и Феррейра, стоявший рядом, понимающе усмехнулся.