— Не переживай, Дзимитори. Здешние писцы учатся этому искусству с пяти лет, и даже тогда не у всех выходит красиво. Но твоё дело — не каллиграфия, а точность в нанесении оборонительных линий на бумаге. Поэтому привыкать и рисовать будешь на ходу.

Привыкать пришлось долго и мучительно. В первый же выезд к ущелью, куда его сопровождали теперь уже трое всадников из личной охраны Кадзуо — тот самый Молчун, ещё один самурай постарше, с рассечённой когда-то бровью, отчего левый глаз его казался вечно прищуренным, и юноша на вид не старше двадцати пяти лет, судя по всему, только недавно получивший право носить два меча. Дмитрий довольно быстро понял, что пытаться делать замеры и сразу же переносить их на драгоценную рисовую бумагу — затея заведомо провальная. Бумага была слишком тонкой, слишком чувствительной к сырости утренней росы, а бамбуковое перо слишком капризным, чтобы выводить им точные линии прямо на месте, стоя на неровной, каменистой земле ущелья. Поэтому он выработал для себя иной порядок работы, тот самый, к которому привыкли его руки ещё дома, за верстаком, когда прежде, чем взяться за чистовой чертёж, он всегда набрасывал первые прикидки где придётся — на обрывке обоев, на куске картона, а то и просто на широком обрезке доски. Здесь, за неимением обоев и картона, его черновиком стала сама земля. Спешившись у входа в ущелье, он брал в руки простой заострённый прут — и, приседая на корточки, чертил на влажной, податливой глине контуры будущих сооружений: линию частокола здесь, изгиб рва там, квадратики сторожевых вышек на возвышенностях. Стирал ладонью, если получалось неверно, чертил заново, добавлял, убирал — и только когда рисунок на земле его более-менее устраивал, присаживался на плоский камень, подкладывал под лист бумаги тот самый ящик с письменными принадлежностями и осторожно, стараясь не давить слишком сильно, переносил очищенный, устоявшийся в голове план набело. Самураи, сопровождавшие его в этих поездках, поначалу держались поодаль, с той настороженной отчуждённостью, с какой воины обычно относятся к людям, не имеющим отношения к их ремеслу, но довольно скоро их сдержанность сменилась откровенным, почти детским любопытством. Особенно поразило их то, как Дмитрий производил замеры. Старик-староста, узнав от Феррейры, что чужестранцу нужна верёвка для измерений, принёс ему бечеву, сплетённую из рисовой соломы, на которой сам же, посовещавшись с Дмитрием через жесты и обрывки слов, навязал ровные узелки — расстояние между соседними узлами составляло примерно один японский кэн, равный около шести местных сяку, что в свою очередь было довольно близко к привычным Дмитрию двум метрам, и он, чтобы не путаться, тут же прикинул в уме этот интервал как что-то вроде «полутора его собственных шагов», благо руки и ноги у него были достаточно длинными, чтобы такое сравнение оставалось верным на глаз. Всего на верёвке было навязано полсотни узлов, так что общая её длина позволяла отмерять расстояния до полусотни кэнов кряду, а для более коротких промежутков Дмитрий попросту считал собственные шаги, заранее вымерив у себя дома, сколько метров укладывается в десять его обычных, размеренных шагов. Молчун и самурай с рассечённой бровью, а следом за ними и юный оруженосец, стояли у края тропы и молча наблюдали, как чужак — человек в скромном тёмно-синем кимоно мастерового, но уже пользующийся явной благосклонностью самого даймё, — деловито растягивает узловатую верёвку от одного края ущелья к другому, приседает, что-то бормочет себе под нос по-своему, по-непонятному, потом отсчитывает шаги, останавливается, вглядывается в очертания скал, снова чертит что-то прутиком на земле. Один раз, когда Дмитрий, увлёкшись расчётами, полез на невысокий выступ скалы, чтобы оценить угол обзора со стороны предполагаемой позиции лучников, старший из троих, тот, что с рассечённой бровью, не выдержал и, обернувшись к молодому оруженосцу, произнёс что-то короткое. Дмитрий не понял слов, но по интонации уловил смесь удивления и невольного уважения, — оруженосец, глядя на Дмитрия снизу вверх, закивал с той же смесью чувств на юном, ещё по-мальчишески открытом лице.