— Значит, Такаги Ёсинага решился, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал неожиданно тихо, почти буднично, что делало его слова только страшнее. — Он давно искал повод, а теперь, видно, счёл, что нашёл достаточно веский. Деревня Инаба… — Он покачал головой, и на мгновение по его лицу пробежала тень — не страха, но глубокой, застарелой усталости человека, который слишком хорошо знает цену тому, что вот-вот начнётся. — Там жили семьи, которые я знаю по именам. Дети, которых я видел бегающими по улице этим летом.
Он поднялся со своего места — резко, будто отбросив прочь всякую нерешительность, — и обвёл взглядом собравшихся в зале военачальников, среди которых стоял и Дмитрий, всё ещё не до конца осознавая, что означают эти вести лично для него.
— Соберите всех военачальников к рассвету, — распорядился Сигэнори, и в голосе его теперь звенела сталь, которой Дмитрий прежде не слышал. — Пошлите гонцов на все заставы — пусть удвоят бдительность этой же ночью. Что до Такаги Ёсинаги… — он на мгновение замолчал, и Дмитрию показалось, что в этой паузе даймё в последний раз, коротко и горько, простился с той хрупкой видимостью мира, что ещё утром окутывала его владения, — он получит ответ. Не письмом. Мечом.
В зале повисла тишина, которую нарушал лишь неровный, всё ещё частый стук копыт загнанной лошади гонца, доносившийся со двора, да далёкий, равнодушный ко всему этому стрекот вечерних цикад.
Дмитрий стоял среди самураев, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего медленно оседает у него внутри, и думал о том, что все эти недели, проведённые в объездах укреплений, в разговорах о фитильных мушках и слабых местах частоколов, были не подготовкой к чему-то абстрактному и далёкому, а подготовкой именно к этому часу — часу, когда где-то там, за тёмной кромкой леса на границе, уже, должно быть, разгорались сигнальные костры, возвещая войскам Такаги, что жребий брошен и назад пути не будет ни для одной из сторон.
Он подумал о доме, о том, что О-Тиё сейчас, должно быть, ждёт его с ужином, не подозревая ещё, какие вести только что прогремели над усадьбой, и о том, что мир, который они так медленно, так бережно начали строить между собой в последние недели, — этот хрупкий мир двух людей, отогревающих друг друга посреди чужой холодной страны, — теперь оказался в тени куда большей, куда более безжалостной войны, которая не спрашивает согласия ни у кого из тех, кому предстоит её пережить.
Глава 25 Барабаны перед рассветом
Домой Дмитрий вернулся в ту ночь совсем поздно — уже после того, как военный совет разошёлся, оставив после себя воздух, тяжёлый от запаха пролитого масла в светильниках и невысказанной тревоги. Двор усадьбы встретил его непривычной суетой: слуги торопливо перетаскивали тюки с провизией к амбарам, конюхи при свете факелов проверяли упряжь, а откуда-то из глубины дома доносился глухой, размеренный стук — кто-то точил клинки на точильном камне, и звук этот, монотонный и бесстрастный, показался Дмитрию вдруг куда страшнее любых криков.