О-Тиё ждала его в комнате, сидя у очага с шитьём в руках, но иглу она держала неподвижно, будто забыла о работе в тот самый миг, как до неё дошли первые слухи о случившемся. Она подняла на него глаза, и Дмитрий увидел в них то, чего прежде не видел никогда, — не привычную кротость прислуги, а откровенный, ничем не прикрытый страх.

— Это правда? — спросила она тихо, едва он опустился на циновку напротив неё. — Люди говорят, что деревня Инаба сожжена. Что будет война.

— Правда, — ответил он, не находя в себе сил смягчить это слово какой-либо ложью. — Такаги напал первым. Сигэнорри-сама объявил, что ответит мечом.

О-Тиё отложила шитьё в сторону — медленно, аккуратно, тем же движением, каким она всегда обращалась с вещами, будто боялась потревожить что-то хрупкое внутри себя самой, — и некоторое время молчала, глядя на огонь.

— Вы пойдёте с войском? — спросила она наконец, и голос её прозвучал ровно, но Дмитрий уловил в нём то напряжение, с каким натягивают тетиву лука перед самым выстрелом.

— Сигэнорри-сама просил меня сопровождать его военачальников, — ответил Дмитрий. — Сказал, что я должен сам увидеть своими глазами этот бой. И так как я теперь его вассал, то должен быть в числе воинов. Но я не самурай, О-Тиё, и не пойду в первых рядах с мечом в руке. Но я буду там, где будет войско и если дело дойдёт до рукопашной схватки я сумею за себя постоять.

Она тихо смотрела на него, и в этой тишине Дмитрий увидел, как она борется сама с собой — с той частью себя, что за долгие годы приучилась не выказывать чувств, не докучать господину собственными страхами, — и с другой частью, той самой, что проснулась в ней за последние недели и теперь отказывалась молчать.

— Я боюсь за вас, — сказала она наконец, и в этих трёх словах было больше искренности, чем в любом из тех формальных, отточенных приветствий, которыми она встречала его прежде каждое утро.

Дмитрий потянулся к ней и осторожно взял её за руку — не как берут женщину, желая близости, а как берут кого-то, кому нужна опора.

— Я вернусь, — сказал он, зная в глубине души, что подобных обещаний никто не вправе давать с уверенностью, но всё же произнося его, потому что видел, как сильно ей нужно было это услышать.

О-Тиё кивнула, хотя по лицу её было видно, что слова эти не рассеяли её тревогу, а лишь загнали её глубже, туда, где она могла терпеливо ждать своего часа. Затем, будто внезапно вспомнив о чём-то важном, она поднялась, подошла к небольшому лакированному сундучку в углу комнаты, какой она принесла с собой в первый день. Дмитрий никогда не интересовался, что в нём, считая некорректным задавать такие вопросы.