Дмитрий помолчал, обдумывая услышанное. Будь это предложено ему при иных обстоятельствах — скажем, месяц назад, когда тело его ещё не привыкло к здешним нагрузкам, или, чего доброго, ещё в той, прежней жизни, — он, возможно, и не отказался бы от подобного знака внимания. Юки, застенчивая, тихая девушка с гладкой, ещё по-девичьи округлой линией плеч, действительно была по-своему миловидна, и он не раз ловил себя на мысли, что взгляд его порой задерживается на ней дольше, чем позволяли приличия. Но сейчас, ощущая, как каждая мышца тела гудит от многочасовой работы, как веки сами собой слипаются от усталости, он почувствовал не влечение, а лишь новую, добавочную тяжесть — ещё одну обязанность, требующую сил, которых у него попросту не осталось.

— Передайте Сигэнори-сама мою искреннюю благодарность за заботу, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова, чтобы не показаться неблагодарным. — Скажите, что я тронут его вниманием и обязательно воспользуюсь его щедрым предложением, — но чуть позже, святой отец. Когда мы выйдем на финишную прямую в этом строительстве. Сейчас же я так вымотан, что, боюсь, не смог бы оказать бедной девушке достойного внимания, а это было бы для неё скорее обидой, чем радостью.

Феррейра, выслушав этот ответ, понимающе кивнул и, поднимаясь с чурбака, добавил с лёгкой отеческой улыбкой:

— Разумный ответ, Дзимитори. Я передам его в точности так, как ты сказал, и уверен, даймё воспримет это с пониманием — он ценит в людях не только силу, но и трезвый расчёт, а откладывать удовольствие ради дела здесь считается достоинством не меньшим, чем воинская доблесть.

Он ушёл, а Дмитрий ещё долго сидел у входа в шатёр, глядя на далёкие звёзды, проступавшие сквозь редеющие облака, и думал о том, насколько же чуждым, но вместе с тем по-своему логичным было устройство этого мира — мира, где забота властителя о своём мастере простиралась вплоть до таких интимных материй, и где сама эта забота воспринималась как нечто естественное, не требующее ни смущения, ни особых объяснений.

Тем временем в добрых тридцати верстах к западу от южного ущелья, за грядой невысоких, поросших лесом гор, лежали земли соседнего клана Такаги — владения не такие обширные и не такие богатые, как провинция Сакакибары, но зато граничившие с ней на протяжении многих ри вдоль извилистой линии старых межевых столбов, что делало соседство это давним источником взаимной настороженности, время от времени вспыхивавшей то мелкими земельными тяжбами, то и вовсе открытыми, хоть и недолгими, стычками из-за спорных рисовых полей. Правил этими землями даймё Такаги Ёсинага — человек лет пятидесяти, невысокий, но крепкий, с тяжёлым, квадратным подбородком и глубоко посаженными, вечно настороженными глазами, свойственными людям, всю жизнь проведшим в постоянном ожидании удара из-за угла. В отличие от Сигэнори, чья власть в собственной провинции держалась на прочном, десятилетиями выстроенном авторитете, Такаги Ёсинага унаследовал свои земли после кровавой междоусобицы, в которой ему пришлось устранить не только соперников из чужих кланов, но и двух собственных младших братьев, покушавшихся на его место, — и с тех пор он не доверял никому, включая ближайших вассалов, предпочитая держать вокруг себя целую сеть соглядатаев, доносивших ему обо всём, что происходило не только в его собственных владениях, но и в землях соседей. Именно через эту сеть — через странствующего торговца благовониями, что заглянул на постоялый двор в приграничной деревне и разговорился там с уставшими крестьянами, через буддийского монаха, идущего с проповедью из одной провинции в другую и не гнушавшегося за скромную плату делиться увиденным по дороге, через двух-трёх мелких соглядатаев, специально приставленных к торговым путям на границе, — до Такаги Ёсинаги дошли первые, ещё смутные, обрывочные слухи о том, что в южной части провинции Сакакибары, у горного ущелья, ведущего к перевалу, вот уже не первую неделю кипит какое-то невиданное строительство. Говорили о сотнях согнанных крестьян, о частоколах невиданной прежде конструкции, о рвах и подземных ходах — вещь для этих краёв и вовсе неслыханная, — и, что взволновало даймё сильнее всего прочего, о некоем чужеземце, белом варваре с северных, немыслимо далёких земель, будто бы лично руководящем всеми этими работами по личному указу самого Сакакибары Сигэнори.