Такаги Ёсинага, выслушав первый такой доклад от своего личного советника, старого, хитрого лиса по имени Идзуми Тададзанэ, поначалу отнёсся к этим сведениям с явным недоверием.

— Белый варвар, руководящий постройкой крепостных укреплений? — переспросил он тогда, скептически хмыкнув. — Это похоже скорее на болтовню деревенских кумушек, чем на достоверные сведения. Иноземцы, что приплывают к нам с юга, умеют торговать да проповедовать свою веру, но никто прежде не слышал, чтобы кто-то из них смыслил в военном деле лучше наших собственных мастеров.

— И тем не менее, мой господин, — осторожно возразил Идзуми, склонившись в почтительном поклоне, — слухи эти повторяются уже из нескольких независимых источников, и в каждом из них упоминается одно и то же: укрепления в том ущелье выглядят совершенно не так, как принято строить в этих землях. Не просто частокол да ров, а нечто куда более продуманное — говорят даже о подземных лазах, устроенных наподобие звериных нор, из которых защитники смогут внезапно бить в спину наступающему войску. Если хотя бы половина этих слухов верна, мой господин, соседняя провинция превращается из уязвимого рубежа в неприступную преграду, а Сакакибара Сигэнори — из осторожного соседа в куда более опасную фигуру, чем мы полагали прежде.

Ёсинага, услышав это, надолго замолчал, задумчиво перебирая в пальцах веер, — привычка, унаследованная им, как ему казалось, от самого рационального расчёта, свойственного успешным полководцам. Мысль о том, что за годы взаимного, хоть и напряжённого мира с соседом ему, возможно, придётся однажды столкнуться не с обычным пограничным ополчением, а с продуманной, укреплённой линией обороны, стоившей бы его собственным воинам многократно больших потерь, тревожила его сильнее, чем он готов был показать даже самому доверенному советнику.

— Пошли самых надёжных людей, — распорядился он наконец, понизив голос, хотя в комнате, кроме них двоих, никого не было. — Не деревенских простаков, что довольствуются пересказом чужих слухов, а настоящих разведчиков, способных подобраться близко, разглядеть всё своими глазами и вернуться живыми с точным докладом. Я хочу знать правду, Идзуми, а не деревенские сказки.

Прошло чуть больше недели, прежде чем двое посланных лазутчиков — люди, обученные годами скитаний под видом странствующих торговцев, паломников и бродячих ремесленников проникать в самые охраняемые уголки чужих владений, — сумели, пробравшись по лесистым склонам в обход основных дорог, приблизиться на достаточное расстояние к южному ущелью, чтобы своими глазами увидеть то, о чём прежде доходили лишь пересказанные слухи. Затаившись на поросшем густым кустарником склоне, откуда открывался вид на дно ущелья, они провели там два дня и две ночи, наблюдая издали за размахом и слаженностью работ, за странной, невиданной прежде конструкцией частокола, наклонённого навстречу возможным нападающим, за приподнятой платформой для стрелков, за движением людей у входа в один из вырытых в склоне лазов, и, что убедило их сильнее всего, — за самой фигурой чужеземца, высокого, светловолосого человека в тёмно-синем кимоно мастерового, целыми днями не покидавшего ущелье, то расхаживающего с узловатой верёвкой в руках, то присаживающегося на корточки, чтобы начертить что-то прутиком прямо на земле, то поднимающегося на скальные выступы, чтобы оценить оттуда какой-то ему одному понятный угол обзора.