Вернувшись, оба лазутчика, изнурённые долгой дорогой, но не позволившие себе ни часа отдыха прежде, чем предстать перед господином, подтвердили каждое слово прежних слухов, добавив к ним ещё и собственные, куда более тревожные наблюдения.

— Мой господин, — докладывал старший из двоих, коренастый, неприметный человек с неподвижным, будто вырезанным из старого дерева лицом, — укрепления эти не похожи ни на что виденное нами прежде. Три линии обороны, расположенные одна за другой так, что взявшему первую придётся сразу же карабкаться под обстрелом ко второй, не успев перевести дыхание. Между линиями — открытое пространство, простреливаемое с обеих сторон разом, — настоящий мешок для любого войска, что сунется туда без должной осторожности. А худшее, мой господин, — это подземные ходы. Мы своими глазами видели, как из скрытого лаза за второй линией выходил отряд воинов, будто вышедших из-под самой земли, — если такая хитрость будет применена во время настоящего штурма, наступающие окажутся под ударом с той стороны, откуда меньше всего этого ждут.

Такаги Ёсинага слушал этот доклад, всё более и более мрачнея лицом, и когда лазутчики, закончив, склонились в ожидании дальнейших распоряжений, он ещё долго молчал, уставившись в одну точку перед собой, будто прикидывая в уме, во сколько человеческих жизней обошёлся бы штурм подобной твердыни.

— Значит, всё, что говорили, — правда, — произнёс он наконец глухим, тяжёлым голосом. — Если Сакакибара действительно завершит эти укрепления так, как задумано, любое моё вторжение в его земли через это ущелье обернётся не победой, а бойней — бойней моих собственных людей. — Он резко захлопнул веер, будто ставя точку в собственных размышлениях. — Прямой войны я сейчас не хочу и не могу себе позволить — совет старейшин в столице и без того косо смотрит на любого даймё, ввязывающегося в открытые распри в такое смутное время, а Сакакибара, к тому же, уже успел заручиться благосклонностью иезуитской миссии и получить от южных варваров новое оружие. Открытый удар по его границе сейчас означал бы для меня войну не только с соседом, но, быть может, и с теми силами, что стоят за его спиной. Но и оставить это как есть я не могу — если укрепления будут достроены, я потеряю всякую возможность когда-либо расширить свои владения в эту сторону, а времена, Идзуми, сейчас такие, что промедление означает потерю всего.

Идзуми Тададзанэ, выслушав эти слова, склонил голову ещё ниже, понимая, к какому выводу клонит его господин, и, не дожидаясь прямого вопроса, осторожно произнёс: