— Хорошо, — кивнул Сигэнори с явным облегчением в голосе. — Пусть эти мушкеты в первую очередь направят на вторую линию обороны в южном ущелье. Огнестрельное оружие, бьющее сверху вниз с укреплённой позиции, страшнее для наступающих, чем любые стрелы, — это показала ещё битва при Нагасино, и я не намерен пренебрегать этим уроком.

Разговор продолжался ещё долго — обсуждали, сколько зерна нужно заготовить впрок на случай долгой осады, сколько воды может понадобиться защитникам укреплений в самом ущелье, если осада затянется, где устроить дополнительные колодцы, чтобы не зависеть от единственного горного ручья, который в случае хитрого противника мог быть отравлен или отведён в сторону. Ямагути, знавший толк в снабжении войск, предложил устроить вдоль дороги к ущелью несколько промежуточных складов с провизией и оружием, чтобы защитники не оставались без припасов в разгар боя, а другой военачальник, помоложе, по имени Такэда — не имевший, впрочем, никакого отношения к прославленному клану того же имени, — настаивал на том, чтобы уже сейчас начать обучение крестьянского ополчения хотя бы азам обращения с копьём, ибо, по его словам, «хорошо укреплённая позиция бесполезна, если её некому оборонять со сталью в руках».

Сигэнори слушал всех, изредка задавая уточняющие вопросы, и в конце разговора, уже отпуская военачальников, произнёс слова, которые Хаттори Кадзуо, единственный из присутствующих, кто остался в комнате после ухода остальных, запомнил надолго:

— Знаешь, Кадзуо, ещё месяц назад я думал, что нам предстоит просто выполнить требование сёгуната — выставить положенное число копий и переждать бурю, как пережидали её наши отцы и деды. Теперь же, глядя на то, что делает этот чужеземец в южном ущелье, я начинаю думать иначе. Может статься, что не число копий решит исход этой войны для нашего клана, а то, насколько умно мы сумеем распорядиться тем, что имеем. Дзимитори учит меня видеть войну не только как столкновение мечей, но и как борьбу умов, борьбу расчёта против расчёта. Это непривычный урок для самурая, но, боюсь, время сейчас именно такое, когда старые уроки одни уже не спасают.

Тем временем в самом ущелье, ничего не зная о разговорах, которые велись за стенами замка, Дмитрий, едва держась на ногах от усталости, в свете очередной ночи, освещённой десятками потрескивающих факелов, обходил вместе с Огатой готовый участок первой линии обороны, в последний раз проверяя, плотно ли пригнаны брёвна частокола, надёжно ли закреплены колья на дне рва. Землекопы, сменившиеся уже третий раз за последние сутки, продолжали углублять начатый туннель к тайному лазу за второй линией, а плотники, работавшие теперь при свете факелов почти так же уверенно, как днём, подгоняли последние доски боевого хода вдоль частокола. Дмитрий, остановившись на мгновение и глядя на всё это огромное, слаженно движущееся сооружение — сотни рук, работающих единым, общим усилием ради того, чтобы через месяцы, а может быть, и раньше здесь пролилась чужая кровь, а не кровь этих самых людей, — вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя не просто выброшенным на чужой берег чужаком, а кем-то нужным, незаменимым, чьи знания и умения, пусть добытые из совершенно другого времени и другого мира, здесь, в этой узкой горной теснине, обретают вес и смысл, каких они никогда не имели дома, среди типовых кухонных гарнитуров и заказных шкафов-купе. Он присел на минуту на срубленный ствол сосны, вытер рукавом взмокший от пота лоб и, глядя на пляшущие в темноте огни факелов, тихо, почти неслышно для самого себя, произнёс по-русски: