— Хаттори Кадзуо-сама говорит, что пока даймё отсутствует, он не может принять окончательное решение о твоей судьбе. Он даёт тебе временное пристанище. Ты будешь жить в этой деревне, есть вместе с крестьянами, выполнять работу, которую тебе дадут. Если ты действительно хороший мастер, ты будешь полезен. Если нет, — если ты окажешься обузой или станешь причинять проблемы…. —самурай красноречиво положил руку на эфес клинка. Феррейра перевёл дух и добавил уже тише, почти шёпотом, но в его голосе звучала нотка настороженности: — И ещё одно. Твоя внешность, твой язык… Ты здесь, как белый ворон. Крестьяне будут бояться тебя, самураи — подозревать. Не показывай страха, но и не вызывай их на агрессию. Работай. Будь полезен. И, если сможешь, попробуй учиться говорить по-японски. Хотя бы несколько слов. Это может спасти тебе жизнь. Я помогу тебе, чем смогу, но больше рассчитывай на себя.

Священник замолчал. Дмитрий сидел на крыльце, смотрел на свои руки, мозолистые, израненные, но всё ещё сильные, и чувствовал, как в груди медленно закипает что-то новое. Это было не отчаяние. Это была странная, почти болезненная решимость. Он потерял семью. Он потерял свой мир. Но он был жив, и у него были руки, которые умели делать невозможное. Он поднял голову, посмотрел на священника и самурая, и сказал тихо, но твёрдо:

— Я согласен. Я буду работать. Скажи ему… скажи, что я докажу, что я не бесполезен.

Феррейра перевёл его слова. Хаттори Кадзуо снова взглянул на Дмитрия, и на его лице мелькнула тень одобрения, почти незаметная, но — однозначная. Он кивнул, коротко, резко, как печать, поставленная на документе, затем что-то сказал священнику и, развернувшись, направился к воротам, не оглядываясь. Его шаги были твёрдыми, чеканными, и он исчез за воротами так же бесшумно, как появился. Феррейра ещё посидел некоторое время, глядя на Дмитрия с выражением, которое трудно было прочитать: в нём смешивались сострадание, осторожность и, возможно, лёгкая усмешка, словно священник видел в этом чужаке что-то, что вызывало у него неожиданную симпатию.

— Держись, сын мой, — сказал он по-португальски, потом перешёл на ломаный английский, и в его голосе появилась неожиданная мягкость. — Ты не первый, кто теряет всё в этой стране. Я тоже когда-то потерял свой дом. Мы, иезуиты, привыкли начинать заново. Это тяжело, но возможно. Если у тебя есть вера — молись. Если нет — хотя бы работай. Работа — лучший способ забыть о боли. А пока… — он поднялся со стула, — … я скажу этой женщине, чтобы она показала тебе, где ты будешь спать и что тебе нужно делать. Она добрая. Её зовут Мидори. Она потеряла мужа в прошлой войне, и у неё нет детей. Она будет присматривать за тобой, пока ты не освоишься. Я зайду завтра, чтобы проверить твой японский. Постарайся выучить хотя бы «здравствуйте» и «спасибо». Это многое меняет. И самое главное: при следующей встрече с самураем, не забывай ему кланяться, это признак вежливости— иначе, как я уже сказал, тут легко можно лишиться из-за этого головы.