— Чужеземец жив? — спросил Ёсинага, всё тем же тяжёлым, лишённым всякого выражения голосом.

— По всем признакам — жив, мой господин. Я видел издали фигуру, похожую по описанию на него, среди тех, кто помогал восстанавливать сгоревший участок ограды.

Даймё долго молчал, глядя куда-то в пустоту перед собой, и в этой тишине читалось куда больше ярости, чем в любом гневном выкрике. Наконец он произнёс, понизив голос почти до шёпота, — привычка, выработанная годами жизни в атмосфере постоянных заговоров и подозрений:

— Значит, Сакакибара Сигэнори не только выстроил укрепления, каких прежде не видели в этих землях, но и защитники его оказались достаточно стойки, чтобы отбить нападение целого отряда Кога, не потеряв при этом ни строительства, ни самого чужеземца. — Он медленно опустился на подушку, сложив на коленях сжатые в кулаки руки. — Это хуже, чем я предполагал, Идзуми. Гораздо хуже.

— Мой господин, — осторожно произнёс советник, — есть и другая сторона этой неудачи: ни один из людей синоби не попал в плен живым и не выдал вашего имени. Формально ничто не связывает нас с этим нападением. Сакакибара может подозревать нас сколько угодно, но доказать ничего не в силах.

— Подозрения тоже имеют цену, Идзуми, — резко возразил Ёсинага. — Даже без прямых доказательств Сигэнори теперь знает — или по крайней мере догадывается, — кто стоит за этим нападением, а значит, будет удваивать бдительность, удваивать охрану, ускорять строительство назло нам. Мы не ослабили его этой ночью — мы лишь разозлили его и подтолкнули действовать быстрее. — Он медленно покачал головой, и в глубоко посаженных глазах его на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность — чувство, редко посещавшее этого немолодого, привыкшего держать всё под контролем человека. — Нужно менять план, Идзуми. То, что не удалось сделать тайной рукой ночного убийцы, возможно, придётся однажды решать иначе — открытой силой или искусной хитростью при дворе сёгуната. Но не сейчас. Сейчас нам остаётся лишь ждать и наблюдать, чем ответит на это Сакакибара, — и молиться всем ками, чтобы его ответ не оказался быстрее и решительнее, чем мы успеем подготовиться.

Идзуми Тададзанэ низко поклонился, не решаясь произнести более ни слова, и молча удалился, унося с собой тяжёлое, гнетущее сознание того, что первый тайный удар по южному ущелью не просто не достиг цели, но, вероятно, положил начало куда более долгому и опасному противостоянию, исход которого теперь было невозможно предугадать заранее — ни для клана Такаги, ни для самого чужеземца, чьё имя отныне будет произноситься по обе стороны границы уже не как досужий слух, а как имя человека, однажды пережившего смерть и не отступившего перед ней.