— Отец Феррейра, — начал он, — мы отбились от пятнадцати человек чудом, с помощью богов и собственным упрямством. Но что будет, когда на на нас нападёт уже целое войско? Что, если эти соседствующие с нами даймё решатся на на открытый штурм и противостояние с нами, и просто забросают нас огнём со всех сторон разом? Всё, что мы строим, сгорит быстрее, чем мы успеем потушить хотя бы половину. Нужно думать, как защитить дерево от огня, а не только от меча, стрелы и мушкетной пули.

Феррейра, выслушав, помрачнел — видно было, что мысль эта не приходила прежде в голову и ему самому, привыкшему судить об осаде по книгам европейских инженеров, где крепости строились из камня и кирпича, а не из горной сосны.

— Ты прав, — признал он не сразу, — и в этом смысле здешние укрепления, при всей их хитрости, уязвимее любого европейского замка. Но что ты предлагаешь? Ты же не каменщик, Дзимитори, ты столяр — ты понимаешь дерево, а не камень.

— Именно потому, что я понимаю дерево, — ответил Дмитрий, — я знаю, чего оно боится больше всего. Сухая доска горит, как порох. А вот сырая, покрытая толстым слоем глины — совсем другое дело. Я не инженер и не строитель крепостей, отец Феррейра, но я знаю одно: если дерево нельзя убрать совсем, его нужно спрятать. Спрятать под то, что не горит.

И он принялся, загибая пальцы, перечислять то, что успел за эту бессонную ночь придумать сам, вспоминая при этом не военные трактаты, каких отродясь не читал, а простую, въевшуюся в руки за годы работы с материалом мастеровую сметку. Первое — обмазать глиной, причём не тонким слоем побелки для виду, а толстой, в две-три ладони, коркой из глины, замешанной с рубленой соломой и, как он слышал ещё дома от стариков-печников, с добавлением навоза для вязкости, — такая обмазка, высыхая, превращается в подобие обожжённого кирпича, растрескивается неохотно и от огня почти не страдает. Обмазывать не все сооружения целиком — на это ни глины, ни рук не хватит, — а самые уязвимые места: стыки брёвен, где щели особенно охотно тянут в себя огонь, решётчатые основания сторожевых вышек, площадки для лучников и стрелков из мушкетовщ, ведь именно их потеря стоила бы дороже всего. Второе — устроить вдоль всей линии укреплений, через равные промежутки, врытые в землю чаны с водой и рядом с ними — короба с влажным песком и охапки мокрого камыша или соломенных матов, чтобы при первых же признаках пожара дежурные могли, не тратя времени на беготню за водой, тут же сбить пламя, пока оно не разгорелось. Третье — разбить сплошную линию частокола на отдельные, не связанные напрямую участки, разделённые невысокими земляными перемычками или промежутками голой, утрамбованной земли, — так, чтобы огонь, охвативший один отрезок ограды, не мог беспрепятственно перекинуться на соседний, а защитникам оставалось бы жертвовать лишь частью укреплений, а не всеми разом. Четвёртое — для крыш сторожевых башен и навесов, крытых обычно сухой соломой или тростником, придумать замену: либо намочить кровельный материал заранее и держать наготове чаны для постоянного смачивания в жаркую, сухую погоду, либо, там, где было время и возможность, покрыть крыши слоем той же глины или дёрна — дёрн, кстати, Дмитрий видел на некоторых старых деревенских амбарах и знал, что трава на нём хоть и сухая бывает по осени, но горит куда неохотнее соломенной кровли. Феррейра слушал, время от времени останавливая его, чтобы уточнить то или иное слово, а когда Дмитрий закончил, покачал головой с тем же выражением, какое Дмитрий уже видел на его и какое означало одобрение.