— Скажите ему, отец Феррейра, — попросил Дмитрий, — что мало одних усиленных караулов вокруг самой стройки. Нужно оцепить не только само ущелье, но и подступы к нему — тропы, ведущие сюда с равнины и из окрестных деревень, — выставить там дозорных пораньше, за час-два пути от лагеря, чтобы всякий чужак, всякий незнакомый человек был замечен и опрошен задолго до того, как приблизится к укреплениям. А тех, кто занят непосредственно на стройке, стоило бы как-то отличать от посторонних — знаком ли, деревянной биркой ли на поясе, — чтобы часовые с одного взгляда понимали, кто здесь свой, а кто чужой.

Сигэнори, выслушав и это, коротко кивнул и в тот же вечер отдал новые распоряжения Кадзуо: отныне всякий, кто являлся на стройку не с ведома старост или самого даймё, подлежал задержанию и допросу, дозорные посты выставлялись на всех подступах к ущелью, вплоть до развилки старой дороги в добром часе пути от лагеря, а для рабочих завели простые деревянные бирки-моккан с выжженным на них клановым знаком Сакакибара, без которых отныне не пускали за первую линию оцепления. Собаки, привезённые из поместья даймё, оказались здесь как нельзя кстати — их развели теперь не только у самого лагеря, но и по дальним постам, и чуткое звериное чутьё не раз в последующие дни поднимало ложную тревогу из-за случайного оленя или барсука, но зато ни один человек, идущий к ущелью без ведома караула, уже не мог рассчитывать подобраться незамеченным.

Разобравшись с огнём и охраной, Дмитрий обратился, наконец, к тому, что после ночного нападения занимало его едва ли не сильнее прочего, — к ловушкам, которые он неделю назад помог наметить на подступах ко второй линии обороны. То, что эти синоби-ниндзя( как он их про себя называл)всё-таки сумели подобраться достаточно близко к частоколу, прежде чем их заметили, красноречиво говорило: одних лишь ловушек, придуманных наспех и расставленных руками усталых землекопов, было недостаточно — требовалась более умелая, более коварная рука, способная предугадать, как именно станет действовать опытный вражеский лазутчик, привыкший избегать очевидных опасностей. И потому Дмитрий, вспомнив о нескольких немолодых, повидавших немало сражений самураях, приставленных к нему ещё раньше для устройства скрытых укреплений, отправился к ним с просьбой не просто копать, куда он укажет, а помочь довести замысел до ума — глазами людей, для которых засада и хитрость были частью ремесла куда более привычной, чем для бывшего столяра из другого мира.

Старший из этих воинов, немногословный самурай по имени Морикава, чьё изборождённое шрамами лицо говорило само за себя, выслушав через Феррейру то, что Дмитрий уже успел придумать раньше — ямы с кольями на дне, замаскированные растяжки, соединённые с копьями, — покивал одобрительно, но заметил, что для настоящего лазутчика, привыкшего ходить по вражеской земле с оглядкой на каждый шаг, такие ловушки должны быть куда изощрённее и разнообразнее, иначе опытный враг быстро научится их распознавать и обходить. И вместе они, Дмитрий вспоминая обрывки того давнего документального фильма о вьетнамской войне, а Морикава добавляя к этому собственный многолетний опыт войны в горах, принялись изобретать целую сеть новых, куда более коварных ловушек для узких троп и открытых участков между линиями обороны.