Вместо простых ям со сложенными на дне кольями решено было устраивать многоярусные ловушки — с двумя, а где позволяла глубина, и с тремя рядами заострённых и обожжённых на костре для твёрдости кольев, торчащих под разными углами, так, чтобы упавший в такую яму, даже разглядев верхний ряд шипов, непременно напоролся на нижний, отшатнувшись от первого. Поверх ямы натягивали тонкий плетёный настил из веток, присыпанный землёй и палой листвой настолько искусно, что от настоящей тропы такое место не отличить было даже опытному глазу, если не знать заранее точного места. Вдоль же самих троп, там, где яму выкопать было негде из-за камня или корней, придумали иное — согнутый и удерживаемый в напряжении молодой ствол бамбука или гибкого деревца, к вершине которого крепились острые, обожжённые колья; стоило неосторожному путнику задеть ногой скрытую в траве растяжку, как удерживающая петля соскакивала, и ствол резко распрямлялся, обрушивая свои шипы на грудь или бёдра идущего с силой, какой не ожидал бы никто, ступивший, казалось бы, на самую безобидную лесную тропинку. А там, где нужно было не убить врага, а лишь заранее оповестить о его приближении, Морикава предложил устроить более простые растяжки, соединённые не с копьями, а с подвешенными в кустах бамбуковыми трещотками или связками мелких колокольчиков — так, чтобы даже самый осторожный лазутчик, задев в темноте почти невидимую нить, поднял бы негромкий, но достаточный для чуткого караула шум прежде, чем успел бы приблизиться к настоящим укреплениям.

— В моей прежней жизни, — сказал Дмитрий Феррейре, пока тот, слушая внимательно, переводил его слова Морикаве, — я слышал о войне, где маленький, бедный числом и оружием народ сумел долгие годы противостоять куда более сильному врагу именно такими хитростями — не встречая противника грудью там, где он этого ждал, а заставляя его бояться каждого шага по собственной земле. Страх, как верно сказал однажды Кадзуо-сан, замедляет армию сильнее самого крепкого частокола.

Морикава, выслушав перевод, впервые за весь разговор позволил себе нечто похожее на одобрительную улыбку и произнёс несколько слов, которые Феррейра передал так: истинный воин боится не открытого боя, а неведомого — того, что подстерегает его там, где, по всем законам войны, опасности быть не должно. Именно такую войну, войну неведения и постоянного, изматывающего душу страха, они теперь и намеревались устроить для всякого, кто рискнёт снова прийти к южному ущелью с недобрым умыслом.

Пока всё это — глина, дозоры, новые ловушки — обретало зримые, ощутимые очертания в самом ущелье, далеко на западе, в резиденции Сигэнори, готовилась и другая работа, куда менее заметная постороннему глазу, но не менее важная для будущего всей провинции. Даймё, как и обещал сразу после нападения, велел составить подробную депешу совету старейшин — тому собранию влиятельных вельмож и родовитых старцев, чьё слово в делах, касающихся споров между соседними владениями, значило порой не меньше, чем воля самого сёгуната. В депеше этой, составленной его личным писцом убористым, аккуратным почерком на плотной рисовой бумаге, Сигэнори подробно, но сдержанно изложил обстоятельства ночного нападения: отряд из пятнадцати человек, вооружённых на манер школы Кога, попытался под покровом темноты сжечь возводимые на южной границе укрепления и убить чужеземного мастера, руководившего строительством; нападение было отбито силами немногочисленной охраны и самих строителей, ни один из нападавших не сдался живым. Далее, тщательно подбирая слова, даймё писал, что не может назвать перед советом прямого виновника без бесспорных доказательств, — но что близость его южных границ к землям клана Такаги, давняя история пограничных споров между их родами и то обстоятельство, что именно возводимые Сигэнори укрепления должны были в скором времени лишить соседний клан удобного повода для притязаний на спорную полосу земли, заставляют его высказать совету свои подозрения, сколь бы осторожно они ни были сформулированы. Он просил старейшин иметь эти обстоятельства в виду, если впредь до них дойдут иные вести о беспокойстве на южной границе, и уведомлял, что намерен впредь удвоить бдительность, не давая, впрочем, повода думать, будто сам готовит ответное нападение или намерен нарушить хрупкое равновесие между соседними владениями. Депеша заканчивалась заверением в неизменной верности Сигэнори интересам провинции и готовности впредь держать совет в известности о любых новых происшествиях.—Запечатав свиток фамильной печатью с изображением сакакибаровского герба, Сигэнори вручил его одному из самых доверенных и быстрых гонцов с наказом не мешкать в пути и передать послание лично в руки старшему из старейшин, минуя посредников, — дело было слишком деликатным, чтобы доверять его случайным ушам на постоялых дворах вдоль дороги. Кадзуо, узнав об отправке депеши, заметил своему господину, что подобный шаг, при всей его осторожности, всё же приоткрывает противнику часть их карт — Такаги, узнав рано или поздно о содержании письма, поймёт, что его подозревают, — но Сигэнори лишь покачал головой в ответ.