— Кэнсиро! — крикнул Дмитрий и, взмахнул катаной тем самым движением, которому месяцами учил его суровый Мацудайра Гэнъэмон, бросился на помощь.

Первый удар, обрушенный на него противником — коренастым асигару с наспех заточенным копьём, — Дмитрий отбил почти инстинктивно, ощутив в самом движении клинка то же самое чувство, что годами вырабатывалось в его руках плотницким ремеслом: способность угадывать направление силы противника так же, как угадывают направление скола в непрочном сучке. Копьё скользнуло мимо, и в открывшемся на долю секунды промежутке Дмитрий, не позволяя себе колебаться, нанёс ответный удар — не изящный, не отточенный годами тренировок, но достаточно точный и достаточно сильный, чтобы решить исход этой короткой, страшной схватки. Острие меча вошло точно тому в грудь с каким-то хлюпающим звуком.

Дмитрий не позволил себе задуматься в тот момент о том, что произошло, — годы плотницкой работы приучили его руки действовать быстрее мысли там, где промедление стоило дороже ошибки, — но много позже, уже за пределами боя, Дмитрий ещё не раз возвращался мыслью к этому мгновению, пытаясь понять, что означает для человека, всю жизнь строившего, а не разрушавшего, тот факт, что это его далеко теперь не первое уже настоящее убийство, далось ему легче, чем он мог себе представить.

— Дзимитори-сан! — выдохнул Кэнсиро, привалившись на мгновение к столбу частокола и переводя дыхание. — Я думал, ты плотник, а не самурай!

— Сегодня, кажется, приходится быть и тем и другим, — ответил Дмитрий, помогая юноше подняться, и оба, не мешкая, вернулись в строй защитников, ещё удерживавших края «мешка» под непрекращающимся обстрелом со второй линии.

Тем временем воины Огаты, ударившие в тыл штурмующим, довершали разгром: зажатые между второй линией обороны, продолжавшей сечь их сверху прицельным огнём, и внезапными ударами из-под земли, лишённые какого-либо подобия командования, поскольку сам командовавший штурмом офицер пал одним из первых от меткой стрелы, люди Такаги, ещё недавно рвавшиеся вперёд с яростью мстителей, теперь искали единственного спасения — обратного пути через частокол, туда, откуда пришли, не разбирая уже, простреливается этот путь или нет.

Хатано, наблюдавший за побоищем с боевого хода, отдал наконец команду, которой ждали все защитники:

— Добить их у частокола! Не дать закрепиться на нашей стороне!

К закату, когда солнце, садясь за дальний хребет, окрасило небо над ущельем в тот же тревожный багровый цвет, каким было расцвечено оно и на рассвете этого бесконечного дня, битва у горной теснины стихла так же внезапно, как началась. Такаги Ёсинага, потеряв в «мешке» едва ли не половину из тех сил, что он бросил на штурм, отвёл остатки своего войска обратно за пределы досягаемости стрел и мушкетов, — и в наступившей тишине, нарушаемой лишь стонами раненых да потрескиванием костров, которые уцелевшие защитники принялись разводить вдоль линии укреплений, Дмитрий, опустившись прямо на землю у подножия частокола, впервые за весь этот день позволил себе почувствовать, как дрожат от изнеможения его руки, всё ещё сжимающие рукоять катаны. Дмитрий почувствовал подкатывающую тошноту внутри. Воздух над ущельем густел, напитавшись тяжёлым, сладковато-медным запахом свежей крови и железа. Дикий, оглушающий рёв битвы наконец сменился звенящей, почти неестественной тишиной, которую лишь изредка прорезали хриплые стоны раненых. Деревянные палисады укрепления выстояли, но далось это дорогой ценой. Зажатое между крутыми, поросшими бамбуком и кедром холмами ущелье превратилось в адскую мешанину: сломанных древков копий-яри, оперённых стрел, торчащих мечей, мушкетов и человеческих тел, лежавших друг на друге в три, а где-то и в четыре слоя.