— Дзимитори-сан, — произнёс Огата коротко, без обычной своей суровости в голосе, — надеюсь, твои стены выдержат то, что я слышал по дороге сюда.

— Они выдержат, Огата-сан, — ответил Дмитрий, и сам удивился, сколько твёрдости оказалось в его голосе, хотя внутри у него всё ещё дрожало от пережитого у брода. — Но выдержат они лишь в том случае, если Такаги решится их штурмовать, а не обойдёт стороной.

— Он обойдёт, если сумеет, — заметил Огата, — но, судя по тому, с какой яростью он гнал своих людей через брод, я сомневаюсь, что у него сейчас достанет терпения искать обходной путь. Люди, которых только что заставили умирать под мечами собственных командиров, жаждут одного — выместить это на ком-то другом, и чем скорее, тем лучше.

Слова эти оказались пророческими. Не прошло и часа с того момента, как измученное отступающее войско Сигэнорри укрылось за первой линией укреплений, а резервы Огаты заняли позиции на дощатом боевом ходу вдоль частокола, как со стороны узкой горной тропы, ведущей к ущелью, донёсся всё тот же грозный, безостановочный рокот барабанов: Такаги Ёсинага, не тратя времени на разведку и обходные манёвры, бросил своё войско прямо на первую преграду, стремясь покончить с противником одним решительным ударом, покуда тот не успел перевести дух и восполнить запасы пороха.

Дмитрий, стоя рядом с Хатано и Кэнсиро, держал в руках обнажённый меч, впервые за весь этот долгий день ощутил не страх, но нечто вроде мрачного, холодного удовлетворения человека, увидевшего наконец, как замысел, вынашиваемый месяцами, встречает свою настоящую проверку.

— Пусть подходят ближе, — произнёс он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из стоящих рядом. — Пусть подходят ближе к «мешку».

Передовые отряды Такаги, воодушевлённые недавним успехом у брода и не подозревавшие о существовании двойной линии обороны, ринулись на штурм частокола с той стремительностью, какую даёт лишь недавно пролитая кровь и жажда её возмездия. Первые же штурмующие, попытавшиеся забросить на заострённые, наклонённые под пятнадцатью градусами брёвна абордажные лестницы, с проклятиями обнаружили то самое свойство конструкции, о котором Дмитрий когда-то рассказывал старшим самураям: гладкая, ошкуренная поверхность брёвен не давала опоры ни ногам, ни крючьям штурмовых лестниц, и люди срывались вниз, в ров, ещё до того, как успевали подняться на середину препятствия.

Но куда страшнее для наступающих оказался сам ров. Замаскированный тонким слоем веток, соломы и присыпанный сверху землёй, он с виду ничем не отличался от обычной, чуть неровной почвы у подножия частокола, — и десятки штурмующих, устремившихся вперёд с копьями наперевес, один за другим проваливались в скрытую западню, где их ждали заострённые колья, вбитые в дно рва под нужным углом. Крики боли, поднявшиеся снизу, смешались с растерянными выкриками задних рядов, ещё не понимавших, что происходит впереди, и на несколько драгоценных минут штурм захлебнулся в собственной сумятице.