Дмитрий кивнул и, оглядев линию укреплений в утреннем свете, невольно отметил про себя: то, что вчера казалось ему хитроумной, но всё же теоретической выдумкой, рождённой бессонной ночью и разговором с отцом Феррейрой, теперь оборачивалось живой, дышащей — и, увы, конечной — защитой. Глина держала огонь, но не вечно. Запас её прочности тоже был не бесконечным.

Второй штурм начался, едва солнце оторвалось от кромки восточных холмов, и с первых же минут стало ясно, что вчерашний позор не научил Такаги Ёсинагу осторожности — он лишь заставил его переменить тактику. На этот раз передовые отряды не бросились очертя голову на частокол, а остановились на безопасном расстоянии от рва, и из-за их спин выкатили несколько неуклюжих, наспех сколоченных сооружений — приземистые деревянные рамы на массивных полозьях, с длинным рычагом, оттянутым назад тугими жгутами верёвок.

— Что это за сооружения? — спросил Кэнсиро, прищурившись, стоя рядом с Дмитрием на боевом ходу.

Дмитрий присмотрелся, и в груди у него похолодело от узнавания — не потому, что он видел такие машины прежде, а потому, что сама их конструкция, при всей грубости исполнения, была ему интуитивно понятна как плотнику: примитивные метательные рычаги, копирующие, вероятно, что-то виденное вражескими инженерами у португальских торговцев или вычитанное в каких-то полученных с материка чертежах.

— Это то, чего я боялся больше всего, — ответил он глухо. — Метательные машины. Смотри внимательно, что они будут кидать.

Ответ последовал незамедлительно: с гулким скрипом натянутых жгутов первый рычаг распрямился, и в воздух, кувыркаясь, взлетел небольшой тёмный сосуд — тот самый, узнаваемый и без слов, глиняный горшок, наглухо запечатанный смолистой пробкой. Он описал в воздухе дугу и с сухим треском разбился о частокол ярдах в тридцати от того места, где стоял Дмитрий, — и в тот же миг по дереву побежали жадные языки пламени, вспыхнувшие с такой стремительностью, что не оставалось сомнений: горшок был начинён не простым маслом, а какой-то смесью посерьёзнее — возможно, той же смолой, серой и селитрой, о которой Дмитрий когда-то слышал от отца Феррейры как о секрете, известном ещё со времён греческого огня.

— Тушить! — закричал Хатано, и вдоль всей линии укреплений тут же ожили заранее расставленные караулы: десятки рук подхватили заготовленные с вечера вёдра и черпаки, зачерпывая воду прямо из вкопанных в землю чанов, а следом за ними — люди с влажными циновками из рисовой соломы, чьей единственной задачей было в буквальном смысле сбивать пламя, накрывая его мокрой тканью там, где вода не доставала.