На следующий день после обеда, когда дождь наконец-то прекратился окончательно, и солнце пробилось сквозь просветы в облаках, заливая землю тёплым, золотистым светом, отец Феррейра явился к дому, где остановился Дмитрий на время стройки. Священник был одет в свою лучшую, праздничную сутану — чёрную, с серебряным крестом на груди, без единого пятнышка, потому она казалась особенно торжественной. В руках он держал, вместо обычного посоха, тонкую деревянную трость с набалдашником из резной слоновой кости, что делало его похожим на настоящего вельможу. Дмитрий, надев своё лучшее тёмно-синее кимоно с широким поясом-оби, и аккуратные сандалии гэта, выглядел не хуже. Он даже позволил Мидори, которая, услышав о предстоящем визите, слегка причесать его непослушные волосы и завязать их сзади в короткий хвост — как это делали местные мужчины, чтобы не мешались во время работы, так как волосы у него за это время изрядно отросли.

— Ну что же, — сказал Феррейра, осмотрев его с ног до головы и одобрительно кивая, — вид у тебя вполне почтенный. Пойдём, нас ждут.

Они вышли из деревни и направились вверх по знакомой Дмитрию дороге, той самой, что вела к буддийской обители, которую он видел с холма. Не доходя до неё, повернули чуть в сторону, на небольшую, почти скрытую среди зарослей камфорных деревьев тропинку, которая вела к отдельно стоящему, довольно большому строению, стоящему в уединении на склоне одного из холмов. Это была иезуитская миссия. Здание выглядело довольно скромно снаружи — длинное, одноэтажное, построенное в традиционном японском стиле с каркасными стенами и черепичной крышей, но при ближайшем рассмотрении в нём угадывалось европейское влияние: окна были немного больше, чем обычно, и забраны не бумагой, а настоящим стеклом — редким и дорогим в этих краях, — а входная дверь, украшенная простой резьбой, была сделана по западному образцу, открываясь внутрь, а не в сторону, как было принято здесь. Феррейра толкнул дверь, приглашая Дмитрия войти, и они оказались внутри просторной, хорошо освещённой комнаты. С первого взгляда она напоминала обычную японскую гостиную: циновки татами, раздвижные перегородки сёдзи, ниша токонома в углу. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не совсем так. Вдоль одной из стен стояли массивные дубовые шкафы, явно европейской работы, с резными дверцами и медными ручками; в центре комнаты располагался большой стол из красного дерева, накрытый белоснежной скатертью, по краям которой были вышиты сложные узоры; вокруг стола стояли четыре стула с высокими резными спинками, обтянутые тёмно-красным бархатом, на который приятно было смотреть и, наверное, приятно было сидеть. В углу, у самого окна, стоял небольшой письменный стол, заваленный пергаментными свитками и какими-то книгами в кожаных переплётах, а на нём — массивный чернильный прибор с гусиным пером, подсвечник с несколькими восковыми свечами, хотя сейчас, при дневном свете, они не горели. Комната пахла деревом, воском, слегка плесенью от старых книг и, что показалось Дмитрию необычно уютным, свежим хлебом — вероятно, где-то поблизости была кухня, и там как раз пекли. Феррейра жестом указал Дмитрию подождать, а сам прошёл к одной из раздвижных перегородок, чуть приоткрыл её и что-то негромко сказал на португальском. Из-за перегородки донёсся ответный голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, и через несколько мгновений на пороге появился человек, перед которым Дмитрий невольно выпрямился. Это был мужчина лет сорока, плотного телосложения, с круглым, по-южному смуглым лицом, обрамлённым короткой, аккуратно подстриженной тёмной бородкой с проседью. Он был одет в чёрную сутану, но не такую простую, как у Феррейры, а из более дорогой, плотной ткани, с серебряным крестом на груди и с отделкой из тёмно-красного шёлка на вороте и рукавах. В левой руке он держал чётки — не латунные, как у Феррейры, а из тяжёлого, полированного чёрного дерева, с маленьким распятием из слоновой кости, — и, пока он шёл к столу, его пальцы машинально, с натренированной привычкой, перебирали каждую бусину, даже когда он смотрел прямо на Дмитрия. Глаза его были серыми, но в них не было той колючей, холодной настороженности, которую Дмитрий видел у отца Морейры. Взгляд у него был скорее изучающим, цепким, но при этом не враждебным — как у человека, который привык много видеть, много знать и ничему не удивляться. Он сел на стул с высокой спинкой, стоявший во главе стола, и жестом пригласил Феррейру и Дмитрия садиться напротив. Феррейра, сел чуть сбоку, а Дмитрий, прямо напротив, стараясь держаться ровно.