Лавек, направь мои шаги.

Я кричу от боли, от решимости, от ярости и взбираюсь на второй холм прежде, чем зверь прорывается сквозь золото. Спотыкаясь о ползущие вниз массы, я соскальзываю назад, но продолжаю двигаться, продолжаю жить.

Лавек, даруй мне сил.

Мое лицо горит там, где он оставил свою метку, и я чувствую, как сила охотника укутывает мои кости теплом. Рептилия позади меня мчится за своим обедом, но я скатываюсь со второго холма, не став жертвой его клыков. Еще один подъем — и я у меча.

Лавек, не оставляй меня.

Мои легкие горят. Мышцы свело судорогой. Пот покрывает кожу, а зловонное дыхание монстра обжигает шею. Его щелкающие челюсти сотрясают воздух, и на подкашивающихся ногах я перепрыгиваю через монеты к оружию. Мои пальцы вцепляются в эфес, и я вырываю его из сокровищницы. При падении мои бедра со стуком ударяются о золото, но я игнорирую ушибы, перекатываясь на спину и взмахивая мечом в тот самый момент, когда монстр бросается на меня. Его пасть распахивается, готовая проглотить меня целиком, и у меня едва хватает времени подставить клинок.

Я кричу, когда клыки зверя впиваются в мою руку, но с новым приливом энергии и горящим лицом я вонзаю меч прямо в пасть твари. Металл встречается с плотью, и пока его зубы кромсают мои бицепсы, мое лезвие прорезает его мозг. Я реву, чувствуя, как моя собственная кровь течет густо и горячо, но продолжаю давить, заталкивая оружие всё глубже в череп. На секунду мне кажется, что моих усилий слишком мало и уже поздно, и рептилия проглотит меня вместе с мечом, но с содроганием, потрясшим всю пещеру, существо умирает.

Я с неверием смотрю, как его глаза тускнеют в предсмертной агонии, а затем туша обмякает. Его массивная челюсть падает мне на живот, и я вырываю из-под окровавленной тяжести ноги, пока не освобождаюсь. Я отползая назад, волоча за собой оружие, но когда я выдергиваю руку, монстр наносит последнюю рану, распарывая мне предплечья. Вся моя правая рука превратилась в кровавое, изуродованное месиво, но я жива.Я — охотник, а не добыча.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги и заношу окровавленную руку над черепом зверя. Его гибели достаточно как жертвы, но я добавляю в подношение собственную кровь.

Лавек, прими мою жертву.

Я подношу окровавленные пальцы к лицу и обвожу метку, которую бог охоты оставил на моей коже. Моя плоть невыносимо горит, но я смакую эту боль. Это метка Лавека, знак того, что он принял мое подношение, ибо я принадлежу ему. Мы во многом похожи. Боги не оставили меня.

У меня уходит три мучительных попытки, чтобы вправить плечо обратно в сустав, после чего я соскальзываю по золоту к самой кромке озера. Я очищаю руку от крови как могу, но та не перестает течь. Глубокие проколы вызывают тревогу, но лечить их здесь нечем. Сняв рубашку, я перевязываю раны так туго, как позволяет ткань. По крайней мере, в безмолвной пустоши Митте Мидаги некому осуждать мою наготу. Я бы сняла и штаны, чтобы тоже пустить их на бинты, но мысль о том, что придется пробираться сквозь ту траву без защиты на ногах, заставляет меня оставить их на месте. Незнакомец искусно зашил мое бедро. Быть может, он еще раз удостоит меня своим присутствием, не дав мне истечь кровью.