Но самым странным и сильным было другое: я начал хотеть не просто быть рядом. Я начал хотеть быть достойным рядом. Раньше мне казалось, что сила мужчины — в контроле, в ресурсе, в умении решать и продавить. Теперь я всё чаще видел, что настоящая сила, похоже, вообще не в этом. Она в том, чтобы выдержать последствия собственных ошибок и не сбежать, когда тебя справедливо тычут в них лицом. В том, чтобы не перекладывать вину на обстоятельства. Не требовать скорого прощения. Не обижаться, когда жена не растаяла от твоего минимального человеческого поведения. В том, чтобы оставаться и делать.

Я, разумеется, не стал святым. Не надо идеализировать. Я всё ещё злился. Ревновал. Раздражался. Иногда почти срывался в старую жесткость. Особенно когда видел, сколько времени Алиса проводит в переписке с Марком. Этот розовоочный диверсант явно считал своим долгом контролировать, не превратился ли я обратно в сволочь.

— Ты опять ему пишешь? — спросил я как-то вечером.

Алиса даже не подняла головы.

— Да.

— Много.

— У нас с Марком отношения, Демид.

Я замер.

— Что?

Она медленно посмотрела на меня поверх телефона и с наслаждением наблюдала, как по моему лицу проходит вся мужская эволюция: уверенность, недоумение, тревога, готовность к убийству.

— У нас отношения под названием «он следит, чтобы ты не расслаблялся», — невинно пояснила она. — А что? Ты побледнел. Давление?

Я выдохнул.

— Очень смешно.

— Я старалась. Ты сам когда-то начал эту традицию — причинять мне эмоциональные травмы.

— Если этот твой Марк хоть раз...

— Мой Марк, во-первых, гей. Во-вторых, умнее большинства твоих друзей. В-третьих, именно он собрал меня, когда ты решил сыграть в трагического подонка. Так что, пожалуйста, прояви уважение.

Я закрыл рот. Потому что да, она была права. Снова. И это уже переставало быть сюрпризом.

Под Новый год дом постепенно наполнялся той самой суетой, которую я раньше считал фоном. Ёлка. Детские костюмы. Списки подарков. Конфеты в коробках. Запах корицы, мандаринов и теста. Алиса всё это организовывала с таким азартом, будто не было ни кризиса, ни измены, ни моих косяков. Но я уже умел различать: дело не в том, что она всё забыла. Дело в том, что она выбрала жить, а не тухнуть в обиде. И это вызывало у меня почти животную нежность.

Однажды вечером я застал её на стремянке. Да, на чёртовой стремянке. Беременную. С гирляндой в руках. У меня чуть инфаркт не случился прямо в районе селезёнки.

— Ты что делаешь?!

Она вздрогнула и посмотрела на меня сверху вниз так, будто я помешал международным переговорам.