И тут Саньку окончательно накрыло. Заснеженная горка Джари вдруг обросла золотистым частоколом казачьей крепости, воздух наполнился клубами старинного, еще дымного пороха и душераздирающими воплями атакующих маньчжуров. Сотни врагов с бунчуками, развевающимися на ветру, мчались к крепости, а острожные казаки затаскивали своих товарищей на стены. Кто-то метко стрелял из пищалей по врагам… Но тех было так много! Маньчжуры принялись палить из пушек, да те были махонькими и не могли пробить стену. Надменный Исиней повелел воинам идти на смерть и рубить стены. Те кивнули своему господину, не в силах ему перечить и пошли под самую пальбу из пищалей. Маньчжурские батыры вырубили кусок стены — и командир повелел всем своим сотням идти в пролом на приступ. Маньчжуры, дючеры, ачаны, натки — больше тысячи воинов в радостными криками пошли убивать демонов-лоча… Но храбрый атаман Ерофей Хабаров с пушкарем Онуфрием Кузнецом поставили большую медную пушку прямо на улочке, напротив пролома и выстрелили по врагу в упор. Нападавшие понесли страшные потери, а Ерофей Павлович Хабаров выхватил из ножен засиявшую на солнце саблю и повел казаков в рукопашную схватку. Меньше двухсот русских на тысячу маньчжуров и их союзников…
И всё это происходило прямо тут, вокруг Саньки, притихших кружковцев и деревенских! Лилась кровь, разносились боевые кличи, грохотали пищали…
Новенький ПАЗик спешил вернуться в Хабаровск дотемна, салон звенел от галдежа восторженных кружковцев. А Санька Известь сидел молча, обняв свой «колобок», а глаза его клубились туманом…
Полтора оставшихся ему школьных года с того дня отмерялись только днями занятий в кружке. Он жил до вторника, а потом до пятницы, чтобы снова ехать в чужой район, рисковать встретиться с местными, но попасть в кружок. Корефаны с теплотрассы обижались, что Известь их раз за разом кидает, тот винился, угощал дружбанов сигаретами… а потом снова исчезал. За это время он изучил историю родного края вдоль и поперек. Не все ее периоды были равно интересны. Но все их можно было… пощупать! Как тот бой казаков у Ачанского острога. Не какие-то сухие книжные строчки, а вот эта земля, вот эти улочки Хабаровска. Асфальт спрятал мостовые, но они тут были!
Санька слушал Шамана, впитывая каждое слово. А потом засыпал его вопросами о непонятном. Вскоре Маркович всё чаще разводил руками:
— Саша, пойми, в истории много лакун… Ну, темных мест.
Он стал приносить ему сборники с исторических конференций, авторефераты, вузовские методички. Санька продирался сквозь зубодробительный научный язык, выхватывая то, что ему было интересно. Вскоре стало ясно, что историю Амурской земли в отрыве от общей истории трудно понять. Известь обложился уже толстенными книгами. Все эти цари и князья его угнетали, но надо было усвоить, чтобы понимать картину в целом.