Блеснули красным глаза, как у кошки. Петр почувствовал, что падает. На щеке он ощущал тяжелое дыхание.

–Gate!..

Он проснулся потому, что боль стала невыносима.

Комната. Его комната. Комната Рыбникова. Утро.

Боль перекатывалась в голове бильярдным шаром.

Рядом на смятой простыне лежала Кондо. Ослепительно голая.

Он коснулся ее тела. Горячая. Как кипяток. Мокрая от пота. Боль отступала. Он придвинулся ближе.

–Cesse!

Прекрати!

А ночью странная женщина в особняке кричала ему«Gate!» – «Порченый!».

Он снова попробовал обнять Кондо. Она вяло брыкнула ногой.

– Я давно вернулся?

– Откуда?

– Я ходил ночью с Джудом. Он показывал мне местного убийцу. Дровосека. И еще человека с собачьей головой. И другое, странное. Там были упыри. А ты ушла с тем парнем.

– Какая ерунда.

Она отвернулась.

В проеме окна сияло голубое небо.

В лавке, куда его притащила Кондо, было темно и пахло тошнотворно сладко. Летом шестнадцатого над отбитыми у австрийцев окопами парил точно такой же запах. Его источали почерневшие трупы, вмятые в никогда не высыхающую грязь. Мясные мухи устроили себе знатное пиршество. Голова у Петра кружилась, живот выворачивало наизнанку – он останавливал как мог застрявший в горле сгусток. При подчиненных ротмистр не должен был показывать слабость. Здесь, в лавке, кроме него и Кондо никого не было, но он пока держался.

По стенам, убранным темной тканью, было развешано множество картин, картинок, замысловатых масок, полок с разномастными склянками и банками. На полу лежали шкуры и ковры. Под потолком крокодилье чучело скалило острозубую пасть. Сам потолок потерялся во мраке.

Портьеры вдруг медленно разъехались, и вошла невысокая женщина. Она была в красном бесформенном балахоне, странно и даже как-то неаккуратно расшитом блестящими нитями и бисером, в широком вороте виднелась обнаженная грудь. На голове тюрбан или намотанное полотенце – Петр не разглядел.

В отличие от Кондо и других черных, увиденных им в Новом Орлеане, кожа женщины была почти такой же светлой, как у него самого. Но все остальное – крупные губы, нос, округлость форм, высокий выпуклый лоб – не оставляли сомнений: она была негритянкой. Ярко сверкали глаза, но белков не было видно – зрачки, чернее черного, плавали в розовом с паутиной кровавых прожилок.

– Мадам Лаво… – еле слышно прошептала Кондо, то ли представляя женщину Петру, то ли приветствуя ее.

Он кивнул. Женщина села на стул, которого Петр не заметил раньше, и уставилась на него своими розово-черными глазами.

Кондо что-то сказала – какой-то набор смутно знакомых французских слов, из которых Петр уже привычно ничего не понял. Мадам Лаво кивнула едва заметно, не сводя с Петра страшного взгляда. Кондо вдруг бухнулась на колени и поползла к ногам женщины, отклячив бесстыдно округлый зад. Приблизившись, вытянула шею, подставляя косматую голову. Мадам Лаво опустила на лоб Кондо маленькую ручку с маленькими пальчиками, унизанными кольцами. Кондо запрокинула голову, утробно захрипела, по телу ее пошла судорога.