Мама говорила по телефону. Наверное, созывала гостей на дочкину свадебку. Девочка несла в руке ведерко с нарисованным мишкой. Шла под венец, как самая хорошая девочка на свете.
А что, если ремненог и вправду всегда сидел у него на шее? Подговаривал, подзуживал, нашептывал гадости, которые Лёха принимал за собственные фантазии. Может, он всегда был таким, каким его сегодня сделал ремненог, – пьяным, злым, похотливым.
На выходе из парка Лёха увидел пьянчужку, которого пнул у винного магазина. Мужик медленно шел, выставив перед собой, словно цветок, остро заточенную отвертку. Мама с дочкой прошли мимо него.
При виде пьянчужки Лёха засмеялся, но так странно и нервно, что не узнал бы свой смех, услышь его в записи. Трудно было разобрать, кто это смеется – то ли Лёха, то ли сидящий в нем ремненог.
– Говноед! – заорал Лёха, подойдя к мужичку.
Тот не растерялся. Воткнул заточку в Лёхин живот и повернул ее против часовой стрелки, как будто хотел открыть куда-то дверь. Может, и открыл, но не для себя, а для Лёхи. Он почувствовал, как его медленно, почти что нежно засасывает в дверной проем, откуда веет холодом. Не было ни боли, ни страха, только холод, и Лёхе захотелось укутаться в пуховик пьянчужки. Поэтому, наверное, пьянчужка носит летом пуховик, подумалось Лёхе, – чтобы не мерзнуть на этом странном сквозняке.
Прежде чем дверь за Лёхой закрылась, он увидел, как ремненог карабкается пьянчужке на спину. Он на Носаче сидел, он на Перхотной сидел, он на Лысой Башке сидел, а теперь на пьяненьком мужичке посидит. Лёхе стало жалко бомжика, как до этого было жалко девочку-невесточку, и он сказал пьянчужке «беги», но тому, старому, больному и глуховатому, послышалось очередное оскорбление.
– Сам ты говноед! – сказал пьянчужка.
Трясущейся рукой он вытащил заточку из Лёхи, а вместе с ней из Лёхи вышла и жизнь.
Тварь № 1. Дмитрий Лопухов. Красная тихоходка
В первый и, как ему тогда казалось, последний раз Глеб влюбился в пятнадцать.
А с сумасшедшим легионером Флавием повстречался в тридцать пять.
Кое-какие из этих двадцати лет были хорошими и счастливыми, другие – страшными, но Глеб помнил их все. И особенно тот солнечный день в две тысячи пятом, когда мама сказала, что они поедут на дачу…
А
Мама про работу рассказывала редко, но у нее обычно и не спрашивали. Чего там интересного – в заводской бухгалтерии? Поэтому, когда мама заявилась раскрасневшаяся, довольная и закричала: «Сенсация!», Глеб с отцом отнеслись к этому спокойно. Какая там может быть сенсация в мире дебета, кредита и бухгалтерского самолетика? Оказалось, еще какая!