– Viva аттракцион! – кричал Прошке месье Робер, когда гренадеры потащили его на расправу.
Впрочем, какого бы то ни было наказания ему удалось избежать. Тюрьму вскоре отбили англичане, и месье Робер со своей фантасмагорией всплыл на подмостках уже туманно-альбионских.
«Туда тебе и дорога!» – сказал на это Прошка, но это случилось уже существенно позже. А пока он тащился вместе с остатками французской армии до ближайшего порта. Мало того, тащил с собой Софи. Она, укутанная с головы до ног, с бессмысленным, потухшим взглядом сидела в том самом ящике зубодера. Оказалось, что к нему приделаны колесики, поэтому катить ящик с почти ничего не весившей актрисой Прошке было сподручно. Когда на привале к ним сунулись двое гренадеров, Прошка разрядил в каждого по пистолету. На это никто даже внимания не обратил.
– Отвезу тебя домой, – говорил Прошка Софи. – Женюсь. Театр откроем. Есть у меня одна знатная штуковина.
И Прошка осторожно гладил заботливо спрятанный за пазухой предмет.
То-то зубодер Лоран удивится. Если выкарабкается. Свалила его хворь – стонал и вертелся на обгаженных простынях. Пришлось бросить вместе с остальными ранеными и больными. А там уж как повезет.
Прошка тогда открыл ящик зубодера при ярком солнечном свете, достал куклу Гиньоль. Совсем не страшная, с истершейся краской, нелепая, с абсурдно огромной головой и ладонями. Прошка взял топор и методично расколотил куклу на малюсенькие щепочки. Внутри действительно обнаружился небольшой продолговатый черный орешек. Прошка его поднял и положил в тряпицу, а тряпицу за пазуху. А ящик забрал. Ох Лоран и разозлится. Если не сдохнет…
– Куклу сделаю. Назову ее… Пьер… Петька… Петруха. Хорошее имя. Не имя, а вкуснятина! – сказал Прошка и подхватил поудобнее оглобли, приделанные к ящику. Следом за его босыми пятками бежала соленая вода.
Хворь № 6. Майк Гелприн. Барбара
С утра день не заладился, потому что Игорян встал с левой ноги, Петьке дал подзатыльник, Рашидке – пинка, а Эльку обозвал сучкой.
– Козел, – не осталась в долгу Элька, когда Игорян сунул ноги в говнодавы и намылился уходить. – Пидорас сраный.
Когда захлопнулась входная дверь, Петька уточнил, что еще и вафлер. Он собрался было развить тему дальше, но тут как раз с ночной смены вернулась мамаша. От нее несло перегаром так, что Эльку едва не вывернуло.
– В школу за вас я пойду?! – вызверилась на потомство мамаша и добавила: – Ублюдки сраные.
Что они с Петькой и Рашидкой ублюдки, Элька прекрасно знала. Мамашу она ненавидела ничуть не меньше, чем Игоряна, и за глаза называла мамдой. Элька вообще всех ненавидела, кроме обоих братьев. Единоутробных, по мамде: папаши у всей троицы были разными. Зато Игорян был один на всех, от него мамда еще не рожала.