Домой притащились в два пополудни. Мамда заливисто, с присвистом храпела на продавленном диване за ширмой. К парам перегара добавился смрад от блевотины.

Элька тоже жила за ширмой, только, в отличие от мамды, не в общей комнате, а в детской, которую делила с обоими братьями. Вместо дивана был у Эльки надувной матрас, а в придачу к нему журнальный столик с помойки, обшарпанная ночная лампа оттуда же, табурет и врезанная в стену кладовка с тремя забитыми всяким барахлом полками.

Элька повертела Барбару в руках, раздумывая, выбросить ее в мусорку сразу или сначала оторвать башку, выпотрошить и посмотреть, что внутри. Решить она не успела, потому что пришел Игорян и с порога стал грозиться всех отмудохать.

Барбара полетела на кладовочную полку, где и застряла в куче тряпья. Элька двинулась встречать Игоряна.

– Хлебало завали, пидор, – поздоровалась она. – Не то ночью зарежу.

Игорян поперхнулся матерной бранью и притих. Эльку он откровенно побаивался и, даже когда называл шалавой, сучкой и курвой, старался звучать уважительно. Она и в самом деле могла зарезать, Игорян это знал. Уверился, когда однажды избил мамду, подступился с кулаками к Петьке с Рашидкой и нарвался на заточку, с которой Элька не расставалась и которую носила примотанной к левому предплечью скотчем. Заточку Элька нашла на антресолях, она была единственной памятью об отце, обрусевшем немце по имени Адольф и по кличке Гитлер. Ныне отец отбывал на пожизненном, так что увидеться с ним когда-либо Элька не рассчитывала.

Познакомившись с заточкой, Игорян неделю провалялся на больничной койке. Элька отделалась приводом в полицию и постановкой в детскую комнату на учет. Ментов она ненавидела так же, как всех других, а может, и больше.

Игорян растормошил мамду и погнал ее на кухню варить щи. Немилосердно завоняло кислой капустой. Щи Элька тоже ненавидела, поэтому дожидаться не стала и вместе с братьями убралась на улицу. Четыре сотни, вырученные за показ дырки с сиськами, ушли на хотдоги. Их поделили по штуке на жало и кое-как заглушили голод.

Валилось за крыши западных пятиэтажек уставшее за день солнце. Поздний сентябрь малевал позолотой по растрескавшемуся асфальту. Откочевывали на юг перелетные птичьи стаи. В песочнице возилась даунка Лариска с пятого этажа. Неопрятная, сопливая, вонючая и уродливая. Ее Элька тоже ненавидела, но не очень сильно.

– Может, рванем? – в который раз предложил Рашидка. – Самое время сейчас. Задрало все.

Он, в отличие от брата с сестрой, отца своего знал. Тот раз в год присылал из Ташкента посылку со сладостями, аккурат на Рашидкин день рождения. Сладостями мамда с Игоряном закусывали.