Петр показал билет контролеру, подхватил свой желтый саквояж и уверенно взбежал по сходням. Боли пока не было. Но он знал, что она там, в его черепной коробке, – притомилась, отдыхала пока, но никуда не ушла.
Он все вспомнил там, в хижине. И пока еще помнил.
Отчаяние. Снег. Патрули красных. Ночные окрики. Тоска и безысходность, вдруг навалившиеся на него. Револьвер у виска. Выстрел. Боль. И потом бесконечная дорога. Лошадьми, пешком. По железной дороге, на пароходах. И смерти, смерти, смерти.
Он нес с собой смерть. И приходил к соотечественникам, одуревшим от тоски, потерявшим родину, землю, будущее. Кто знает, почему именно он?
Он повесил Рыбникова на потолочной балке в комнате. Рыбников все никак не умирал. Хрипел и пучил глаза. Тогда Петр сам повис на его ногах. Потом уже взрезал Рыбникову грудь. И достал сердце. Забрал с собой. Зачем? Зачем ему нужно было это чертово рыбниковское сердце?!
Ольга… Он задушил ее на приторно-сладкой кровати в парижской гостинице. Хлусевич… Прирезал в воняющей мочой подворотне после пьяно-дружеских объятий.
Сколько их уже было? Харбин, Париж, Берлин. Скольких раздавленных, смятых тоской людей он посетил? Ангел смерти.
Пароход загудел. Качнулся на волне. Рядом суетились люди. Махали руками удаляющемуся городу, другим пароходам, лодкам. Чайки все никак не отставали. Пели свою морскую песню.
Наконец-то налетел ветер. Проснулась боль и медленно поползла наружу. Петр поежился.
Нет. Никакой он не ангел. Он просто мертвец. Мертвец из русской сказки. Куда теперь? В Боливию? Фриско? Снова в Берлин? Стамбул? Париж?
Вечный русский путь. Вечная русская смерть.
Хворь № 9. Борис Крамар. Кусочек австралийской ночи
На вершине горки вновь показался канареечный пуховичок Жени. Из-под сбившейся на затылок шапки на розовое пятнышко лица высыпались светлые кудряшки. Женя бросила картонку на лед, уселась сверху, кто-то ее подтолкнул – зачем так сильно-то, зачем! – и девочка, подняв руки, помчалась вниз по склону. Шла вторая половина декабря, горка простояла уже почти полтора месяца и покрылась какими-то потеками, выбоинами, на которых Женька теперь весело подпрыгивала. Опять вернется с отбитым задом. Нет, совсем Марине Константиновне не нравилась эта горка, которая, казалось, каждый год становилась все круче. И все-таки она отпускала дочь, как когда-то сына; как и ее саму когда-то, где-то далеко от Уренгоя, скрепя сердце отпускали…
Она оторвала лицо от холодного стекла и глянула на часы. Пора. Захватив успевший уже чуточку остыть чай, Марина Константиновна заторопилась в спальню. Здесь, между окном и кроватью, располагались узенький стол и старенькая квадратная табуретка. На столе Марину Константиновну ждал ноутбук в режиме сна. Она села, поставила рядом чай, постучала пальцем по пробелу. Экран послушно загорелся.