Спину обдало жаром. Пахнуло лесом, мокрой шерстью, дымом. Экран телефона погас.
– Ты увидишь: во всем этом есть плюс, – сказал Волк будто бы прямо в ее голове. – Теперь тебе не нужно звонить мне. Ты больше никогда не попадешь в беду.
Кровь словно кипела, ускоряя разбег, растекаясь по венам расплавленным оловом. Ночь взорвалась миллионами огней, запахов, красок. Лизе хотелось бежать по улицам быстрее ветра, дальше и дальше, туда, где кончается город. И еще дальше, через леса и поля, еловые вершины, к саду, где висят на деревьях серебряные и золотые яблоки, где распускает хвост огненная птица, и еще дальше, выше, к луне, звездам и за них…
– Ты что, – спросила Лиза, – теперь ты всегда будешь внутри… меня?
– Может быть, наоборот? – усмехнулся Волк. Теперь Лиза точно знала: он способен смеяться. – Подумай.
Квартира показалась ей невыносимо тесной, душной клеткой; непригодным для жизни скопищем мертвого пыльного хлама. Лиза хотела написать короткое письмо и собрать самое необходимое тихо, незаметно. Потом она что-нибудь придумает.
– Интересно что, – оценил Волк эти мысли.
– Помолчи! – велела ему Лиза и сказала себе: – Я только взгляну разок.
– Я бы на твоем месте подумал, – предостерег Волк, и Лиза на мгновение остановилась у двери комнаты. Но уйти вот так, зная, что, вероятно, больше никогда не увидит дочь, было слишком мучительно.
– Я только взгляну разок, – повторила она.
Стаська спала, накрывшись старой толстовкой. Круги под глазами сгладились, она дышала ровно и тихо.
Лиза все-таки не удержалась, погладила дочь по щеке, ощущая мягкую упругость кожи. Ее мгновенно обдало жаром, рот наполнился вязкой тягучей слюной, она отшатнулась, но поздно: Стаська вздрогнула, заворочалась, открыла глаза.
– Мама?
– Спи, – прошептала Лиза, пятясь к двери.
– Мам? – с тревогой повторила Стаська, садясь на кровати, вглядываясь в ее лицо.
Лиза не отвечала. Она пыталась, пыталась и не могла отвести глаз от того места, где под кожей, такой нежной, такой гладкой, билась, как маленькая птичка, жилка, поддерживая жизнь в этом горячем, юном, здоровом, красивом теле. От него исходил аромат тонкий, как последний весенний лед, и нежный, как рассвет, и манящий, как…
– Мама? Почему ты так смотришь?
Тревога в голосе Стаськи переросла в страх.
– Мам, почему у тебя такие глаза?
Хворь № 2. Александр Сордо. Кормить коменданта запрещено Тёмик
Пока я скреб присохшие остатки гречки в кастрюле, на кухню зашла Алечка. Похоже, собралась куда-то – апельсиновые тени на глазах, белая блуза, широкая юбка в складочку до середины бедер, черные гольфики чуть выше колена. Я с трудом оторвал взгляд от ее белых нежных ног, дразнильной полосочки бедер между юбкой и гольфиками – аж хрусталик зазудел.