– Что это? – прошептал Илья.
– Это сюрприз, – прошептал козленочек. – То самое, чего нам так не хватает в жизни.
– Но я не хотел такого сюрприза.
– Ты отомстил злому мальчику, ты отомстил его злой маме, ты отомстил злой великанше, ты отомстил торговцу плохими коробками. Теперь ты можешь отомстить всем людям на свете. Тем, кто тебя обижал, кто говорил тебе нехорошие слова, кто желал тебе плохого, кто смеялся над тобой, кто ставил плохие оценки, кто мешал смотреть телевизор ночью, кто любил тебя меньше, чем твою сестру, и кто тебя вообще не любил… Все, все они получат по заслугам.
– Но я не хочу! – выкрикнул Илья.
– Мало ли чего ты…
– Я не хочу! Не хочу! Не хочу!
– Тогда ты вернешься в подвал и умрешь, и никто тебя не спасет.
– Ну и не надо!
Клик-клик! Из раны высоко-высоко в небе лезло красное, как из плюшевого оленя-подушки. Оно наползало на людей, знакомых и незнакомых, наползало на Мирона с ножиком в руках, на толстозадого Викторыча, на маму и папу, которые остались без нового смартфона и футболки от «Лакоста», на дуру-великаншу, на сумасшедшую женщину, оно наползало на Женю, швырнувшего на пол зажигалку и побежавшего по лестнице на второй этаж с криками «Это не я, это не я, это не я!», оно наползало на самого Илью, обгоревшего и умиравшего. Он умирал в коттеджном поселке под Москвой, в трехэтажном доме, на холодной плитке в бойлерной.
Илья все увидел и понял. Он съежился настолько, насколько мог, чтобы ноги не торчали снаружи, и позволил воображаемому терморюкзаку навсегда укрыть его от всего и всех. Там, в темноте, мягкости и безопасности, его встретили змея в новогодней шапке, кабанчик с мягкими бивнями, вечно обнимающиеся коалы. Оленя не было, олень ушел.
Хворь № 7. Евгения Душеина. Две дороги короткие и одна – домой
Лёха был странным, зато по-своему одаренным. Он всегда мог найти самую короткую дорогу. Во дворе, окольцованном панельками, зародилась наша дружба. Сразу с правильной ноты: я неумело дал ему по носу, а он постарался откусить мне ухо. Из-за редкого бакугана[8] , которого я откопал в песочнице и оставил буквально на секунду, а неизвестный мне пацан примчался и прикарманил. Нам было по семь, повод для драки имелся, но закончили миром – объединили наших бакуганов в полноценную мегаколлекцию и чморили остальных детей за их жалкие наборы из трех-пяти игрушек.
Лёха показался мне слегка ненормальным: иногда вдруг ни с того ни с сего говорил о каких-то стремных вещах, типа, есть ли жизнь после смерти и как часто надо думать о Римской империи. Иногда шел, смеялся, а потом стопорился и втыкивал с минуту. В дорогу. Я его за плечи тряс, и он отмирал, дальше шли как ни в чем не бывало. Впрочем, позднее я понял, откуда ноги растут.