Сестра с братьями друг на дружку не походили. Элька была белобрысой, Рашидка – чернявым, а Петька – огненно-рыжим. От мамды все трое унаследовали разве что наглость, но в остальном, видать, пошли в отцов. А по словам Игоряна – в проезжих молодцов.

– Сама ты ублюдка, – на всякий случай огрызнулась на мамду Элька. – Идем мы в школу, не ерзай.

В школе Элька ненавидела всех. Классную по кличке Дохлятина, стервозную математичку Матку, литераторшу Поллитру, престарелого физрука Физдюка. Последнего в особенности: Физдюк навязчиво уговаривал записаться в мордобойную секцию. Клялся, что вылепит из резкой и безбашенной девки чемпионку, и намекал на оральный секс. Старый кобель неизменно получал отлуп, но уговоров не прекращал.

Одноклассников и одноклассниц Элька ненавидела тоже и пользовалась всеобщей взаимностью. Она знала, почему так. Она была непохожа. Ни на кого не похожа, она была сама по себе. Класть она хотела. Класть! На всех оптом и на каждого в розницу.

В классе Элька первым делом огребла от Дохлятины за то, что накануне назвала завучиху Завссыхой. Затем схватила кола от Матки, двойку от Поллитры и трояк от немки Евы Карловны. В отличие от остального мира, немка давала Эльке поблажки и за это та ненавидела ее меньше, чем остальных-прочих. Поблажки причитались Эльке, надо понимать, из уважения к ее имени-отчеству. «Эльза Адольфовна» звучало солидно и немного даже угрожающе.

– Задержись, майне либе, – попросила Ева Карловна, когда со звонком восьмиклассники пулями повылетали вон. – На вот: это тебе. – Немка всхлипнула, утерла глаза дряблой ладонью. – От Греты осталась.

Гретой звали дочку Евы Карловны, выскочившую замуж за всамделишного немца и укатившую вместе с ним в фатерланд. Осталась от Греты задрипанная пластиковая кукла по имени Барбара. С наполовину выдранными льняными лохмами, лупошарыми голубыми моргалами и в дырявой розовой тряпке, сквозь которую было прекрасно видно, что половые признаки у Барбары отсутствуют напрочь. Возможно, поэтому в новой счастливой семье кукле места не нашлось. А возможно, и по иной причине, потому что Еве Карловне не нашлось тоже.

– Греточка ее очень любила, – справившись со слезами, подытожила немка. – Пускай теперь твоя будет.

Элька бросила играть в куклы раньше, чем научилась ходить на горшок, но от подарка отказываться не стала – пускай будет. Умостив Барбару под мышкой, она потопала на школьный двор, где Петька с Рашидкой уже вовсю огребали от придурковатых братьев Блажко. Элька восстановила социальную справедливость, немедленно ввязавшись и изловчившись всадить старшему Блажку ногой по яйцам, а младшему – кулаком по соплям. На этом горячая фаза закончилась, и наступил мир. Элька получила предложение продемонстрировать за триста рублей сиськи и дырку между ног. Запросила пятьсот, на четырехстах сговорились. Элька отошла с Блажками в кусты. В отличие от Барбары, ей было что показать.