И вдруг понимает, что можно сделать. Что неизбежно будет делать снова и снова, глядя в зарешеченное окно. Теперь она знает, о чем писал Ильичев. Мир – числа, записанные на спроецированной плоской поверхности, мир – недвижимая голограмма, где все уже произошло. Сознание Ани, сознания всех лишь создают иллюзию течения времени. Это делала привычная первая константа, незаметная и необходимая, как дыхание. Ее постоянный фоновый расчет, который не останавливается никогда, который заложен в саму суть сознания. Чевь заменил ее, вытеснил собой, дал Аниному разуму свободу перемещаться по всей плоскости… Но корень из двух еще есть, основу сознания можно пытаться считать, можно удерживаться в одном моменте, заземляться, хвататься, считать. Считать. Не останавливаться. Ильичев прав. Числа. Это всегда числа. Мир – числа. И Аня пробует. С языка сорвется первая константа. Обычный корень из двух теперь высчитывался тяжело, в голову все вкручивался чевь, хотел проникнуть в правильную константу, поломать ряд.

Но у Ани получается, получится, получилось.

– У нее шок.

Боль была прекрасна. Боль стала спасительным кругом, за который ухватилась Аня, продолжая считать.

– Тихо, родная, сейчас полегче станет, – сказала врач с волосами цвета снега. Овечьей шерсти.

«Красивые волосы. Красивые», – подумала Аня.

Сбилась со счета.

И снежок полетел в мать, и Вадим зовет Аню в кино, и она заплачет в гинекологическом отделении.

Аня попытается считать снова, но сбивается. Она так привыкла к чевю. Ее потянет дальше, в крохотную палату, где она не сможет сделать даже малюсенького вдоха без боли.

В ней Аня умрет, умирает, умерла.

Но не кончается.

Аня родится, рождается, родилась.

И слизь набивает рот, и мифический гигант, подняв ее за ногу, скажет:

– Девочка.

Миллионы раз. Опять и опять. Сознание Ани дробится, крошевом раскидано по кускам ее жизни.

Но Аня будет считать, считает, считала обычный корень из двух, и он удержит ее в настоящем. Когда-нибудь она умрет по-настоящему.

Это кончится.

Когда-нибудь время доест ее.

Если бы Аня могла прервать счет, она бы молилась, чтобы это «когда-нибудь» наступило скорее.

* * *

Из корпуса вышел зам. Помог Галине Дмитриевне съехать по пандусу, подвез ее к скамейке, на которой, скрючившись, сидела Аня. Она раскачивалась и беззвучно шевелила келоидными рубцами, заменившими ей губы. За ее спиной психиатр бубнил:

– При патогенетическом стрессе мозг стремится стабилизировать картину, цепляясь за самую сильную привычку. У вашей дочери это счет.

Глаза Галины Дмитриевны увлажнились, она спросила: