Мы осторожно подправили её, подбили глубже, снова выровняли корпус. Сердце у меня в этот момент стукнуло так, что я прямо почувствовал: ещё бы чуть-чуть — и весь наш труд пошёл бы обратно в болото. Но удержали.

Когда лодка наконец осталась почти пустой и уверенно закачалась на воде, поднявшись над опорами, мы все трое забрались в ЛАСку. Молча. Без сил. Я смотрел на дюральку, уже нормально видимую, пусть и грязную, всю в тине и сраном болотном налёте, и чувствовал ровно одно — удовлетворение. Работа сделана.

Виктор Ильич вытер лицо, посмотрел на лодку, потом на меня.

— Подняли. Сам бы не поверил.

— Я бы тоже, — признался я. — Но теперь главное не радоваться раньше времени. Её ещё до лагеря довести надо, мотор проверить и не утопить заново. Надо кому-то из вас в неё грузиться, на весла, на буксире мы её не дотащим.

Лёха тут же поднял ладони:

— Всё. Я больше за руль не сажусь.

— И правильно, — сказал я. — Я бы тебе после этого и ложку в борще грести не доверил.

Он заржал, потом застонал, схватившись за спину.

— Ох… не смешите меня. Я разваливаюсь. Спина болит сука…

— Ничего, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживет, а если не заживет, то и свадьбы не будет. Заражение крови тут нефиг делать получить, и столбняк заодно.

— Сплюнь!

Я посмотрел на солнце, на камыши, на двух этих бедолаг, на поднятую лодку и вдруг понял, что день, который начинался как сплошной геморрой, неожиданно вышел даже ничего. Грязный, тяжёлый, идиотский местами — но нормальный. Почти человеческий и даже весёлый.

Виктор Ильич ещё раз посмотрел на солнце, потом на свою лодку, потом на мотор, лежавший в моей ЛАСке на грязном надувном дне. Помолчал пару секунд, явно прикидывая в голове расстояние, время, свои силы и Лёхины таланты судоводителя. После чего решение принял быстро, без совещаний и демократии.

— Так, — сказал он. — Мотор перегружаем обратно. И идём сразу в лагерь. Отсюда.

Лёха моргнул.

— Прямо сейчас?

— А когда? — спокойно спросил Ильич. — Ночевать тут, что ли? Пока светло — надо двигаться. В лагере одежда, еда, аптечка, нормальный костёр. Там и будем приходить в себя.

Я кивнул. По уму так и надо было. Возвращаться всем на мой остров, потом опять с него выходить — только время терять. А времени до темноты оставалось уже не так чтобы много.

— Правильно, — сказал я. — Тут сейчас самое главное не геройствовать, а спокойно дойти. Без новых приключений. Если уж совсем без шуток, то Лёхе бы и правда спину нормально надо обработать. Насчет заражения я не шутил. Ему бы в травмпункт и укольчик поставить.

Мы взялись за мотор. Вот тут стало ясно, что усталость — штука коварная. Когда железяку снимали со дна, было тяжело, но тогда нас держал азарт. Сейчас же азарт кончился, осталась одна правда жизни — мокрый, скользкий, вонючий «Вихрь», который весит под полсотни килограмм. Поднимать его из моей ЛАСки обратно в дюральку пришлось втроём, с перехватами, матом и очень осторожно, чтобы не пробить к чёртовой матери баллон или не уронить железяку кому-нибудь на ногу. Лёха, пыхтя, подхватил с одной стороны и тут же скривился: