— Надо взять ее под охрану, — покивал я. — А кто приходил?

— Вот это интересный вопрос, — сказал Лански. — Один из них представился, я немного пробил — юридически все чисто. Фирма зарегистрирована в Бриджпорте, владелец на бумаге из ваших, итальянец по имени Сантини. Сицилиец. Занимается недвижимостью и якобы собирается взять эти фабрики ради помещений. Но я покопал глубже.

Он сделал паузу, и я понял, что-то, что он сейчас скажет, мне однозначно не понравится.

— И?

— Маранцано, — сказал он.

Я затянулся сигаретой, после чего посмотрел на Лански. Остальные молчали.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен, — сказал Лански. — Этот Сантини работает с людьми Маранцано. Цепочка длинная, но я ее проследил. К тому же ты ведь сам знаешь, Сэл контролирует немало недвижимости. Мы не думали, что он запустил руку в Бриджпорт, но оказалось, что это так.

Я встал с подоконника, схватил бутылку рутбира и сделал несколько глотков. Маранцано тоже собирается влезть в швейный профсоюз. Это логично, ему тоже хочется денег со взносов и всего остального. А еще он понимает, что это влияние, он ведь умен, пусть по словам остальных и начал в последнее время чудить.

— И сколько у нас времени? — спросил я.

— Она вступит в права наследства примерно через неделю, так что времени практически нет. Сейчас она не может ничего никому продать, через неделю — может делать все, что хочет. Мы можем предложить ей больше, перебить их ставку… Но обычно люди идут на поводу у тех, кто пугает, а не платят.

— А ее сильно пугают?

— Она вдова с детьми и тремя фабриками в долгах, — сказал Лански. — Ее, знаешь ли, не очень сложно напугать.

Я снова посмотрел в окно. На Деланси-стрит шла обычная жизнь. Никто из проходивших мимо людей не знал, кто именно собрался в офисе в этом скромном здании, и какие именно вопросы здесь решаются.

Вот ведь ублюдок. Я разобрался с Де Лукой, это я прислал вдове адвокатов, которые помогли ей принять наследство быстро, да еще и так, что его не отобрали за долги. А теперь Маранцано узнал об этом, влез, и просто хочет все отобрать.

Да он себя не Цезарем вообразил, а Господом Богом, не иначе.

— Он не хочет отдавать мне профсоюз, — сказал я.

— Именно, — сказал Лански.

— А это значит, что даже если я выкуплю эти фабрики и поставлю над ними своего человека, он продолжит вставлять мне палки в колеса. Уберет этого человека, как мы убрали Де Луку. Или еще что-то придумает.

— Да, — сказал Лански. — Я тоже об этом думал.

— Есть идеи? — спросил я.

— Он собирается менять руководство, — сказал Лански. — Может быть, у нас получится договориться с нынешним? Фабрики — это здания, оборудование. А профсоюз — это люди.