— Почему она не заживает? — спрашиваю я, чувствуя, как на языке расплывается металлический привкус. Тени обычно быстро затягивают любые несмертельные раны.
Взгляд Элиаса переводится на нас с Финном, задерживаясь на наших сцепленных руках.
— Черное пламя, которым орудовал этот ублюдок, было завязано на способности его Тени блокировать регенерацию. Мы можем оправиться от кинжалов и ранений, нанесенных другими Тенями, но раны, пропитанные чистой злобой — это другое. Что-то вроде яда для чужих сосудов Тени. Ты вообще на уроках Некане ушами хлопала?
Я не отвечаю — просто смотрю на брата с сосущей пустотой в груди.
Темно-каштановые ресницы Эдгара плотно прижаты к щекам, подергиваясь во сне.
Надеюсь, ему снится что-то хорошее. Потому что когда он очнется, я без понятия, что вообще останется от его сердца.
44
ЭДГАР
Холодный сквозняк проходится по коже, заставляя меня открыть глаза. Сначала всё плывет, но в камнях над головой я узнаю потолок лазарета. Как я здесь оказался? Мыслям требуется пара минут, чтобы прийти в норму, а когда всё наконец доходит, я резко сажусь. В животе вспыхивает острая боль, я морщусь и оглядываюсь по сторонам.
Я один, и здесь темно.
Я перевожу взгляд на свои руки, и глаза округляются, когда провалы в памяти резко заполняются.
Моя левая кисть замотана бинтами, но она выглядит как-то тоньше правой. Что, блядь, произошло там, у портала? Я смотрю на соседние койки, но в палате больше никого нет. Сердце ухает куда-то вниз.
Остальные не выбрались.
Я подтягиваю колени к груди и крепко обхватываю их руками. Это не по-настоящему. Этого просто не может быть. Сука, это неправда.
Нам ни за что нельзя было соваться в этот портал. Я с силой вцепляюсь в волосы, до боли сжимая пальцы. Горячие слезы катятся из глаз, обжигая щеки, но пониже скул это ощущение резко пропадает.
Я вздрагиваю. Чего?
Я выпускаю волосы и медленно веду пальцами вниз по лицу. Если подумать, я вообще ничего не чувствую ниже скул.
Онемело? Нет… дело не в этом.
Глаза лезут на лоб, когда кончики пальцев натыкаются на твердую, оголенную кость там, где должны быть губы. Больше нет никакой мягкой кожи. Я прижимаю ладони к лицу, и из горла вырывается какой-то хриплый, задушенный звук — я понимаю, что вся моя челюсть и верхний ряд зубов превратились в голый, холодный скелет.
Я замираю в ступоре, а затем с ужасом перевожу взгляд на левую руку.
— Нет, — вырывается из меня болезненный, замогильный хрип. Это не мой голос. Я вообще больше ничего в себе не узнаю. Я не отрываю взгляда от руки, уже точно зная, что увижу под марлей и бинтами.