Я резко оборачиваюсь и вижу, как трое профессоров берут меня в плотное кольцо. Сука, нет.
— Мне жаль, Эдгар, но по-другому нельзя, — мрачно роняет Каллос.
В ту же секунду весь свет стремительно вымывается из моего предсмертного взгляда, и в наступившем кромешном, ледяном океане моего собственного разума остаюсь только я. Абсолютно беспомощный. Оставленный этому миру на растерзание.
37
ФИНН
Учеба и бесконечная шлифовка наших сил под этим гребаным прессом из приближающегося экзамена выжимают из нас все соки.
Кай знатно похудел, хотя жрет за двоих, если не за троиих. Под его глазами залегли темные тени из-за бессонных ночей, которые он напролет проводит на полигоне, тренируясь до седьмого пота.
Когда я смотрю на себя в зеркало, то понимаю, что обзавелся точно такими же кругами. блядь. И ведь мы даже близко не подобрались к той пугающей мощи, которую продемонстрировал Эдгар. Хотя я уже не уверен, что он вообще представляет для кого-то угрозу. Сейчас он похож на призрака, бродящего по Алкроузу. Большинство студентов видят его разве что мельком, если вообще видят.
Корвус — единственный, кто продолжает крутиться рядом с ним. Хрен знает, из жалости он это делает или пытается выудить какую-то инфу, но на днях он слил нам с Каем, что на прошлой неделе профессора наложили на Эдгара дополнительные печати. Все из-за той его вспышки на озере. Как выяснилось, он умудрился играючи разнести первый блок, которую на него навесил Каллос.
Если, как выразился Корвус, все это время Эдгар был под блокировкой, то в полную силу у нас против него не было бы ни единого шанса. Так что я, если честно, даже выдохнул: по крайней мере, одной головной болью меньше. В академии и без него хватает сильных ублюдков — взять того же Фредерика.
Вода крупными каплями стекает с моего лба, пока я стою, низко наклонив голову над раковиной в общей ванной комнате Космоса.
До экзамена осталось всего две недели, и я так, сука, напуган, что мне самому от себя тошно. Был бы здесь мой папаша, он бы выбил из меня эту дурь за секунду — избивал бы до тех пор, пока страх перед ним не перевесил бы страх подохнуть на каком-то паршивом испытании.
Я поднимаю голову и снова в упор смотрю на свое отражение. Мои янтарные глаза постепенно блекнут, превращаясь в какой-то невнятный оранжевый, а по нижнему краю радужки проступает серость… блядь.
Я со всей дури бью кулаком по фарфоровому краю раковины.
На занятиях сегодня невыносимо скучно. Чтобы окончательно не вырубиться, я то и дело приоткрываю ладонь, раз за разом зажигая над ней полыхающие перья.