Игорь это знал.

Я тоже.

Я в эту минуту понял, что я завёл себе одного очень серьёзного союзника. У моей женщины теперь есть Игорь Корсаков. Я обязан был это иметь в виду.

* * *

К четырём часам я выехал из офиса.

Я ехал к матери.

У моей матери квартира на Соколе. Я ей её купил пять лет назад, когда у меня появилась первая нормальная сделка. До этого у неё была однокомнатная в Жулебино, куда мы переехали, когда отец ушёл. Я в этой однокомнатной прожил с ней с двенадцати до двадцати четырёх. После двадцати четырёх я съехал и за следующие три года вытащил мать сначала в нормальную съёмную, потом в свою.

Это не история, которую я рассказывал кому-то. Это просто то, что было.

Я позвонил из машины.

— Мам, я подъезжаю.

— Артёмушка. Я готова.

— Что готова?

— Артёмушка, не делай вид, что ты не понимаешь. Я твоя мать. Я тебя тридцать два года назад родила. Если ты в воскресенье вечером сам ко мне приезжаешь, и просишь поговорить — я знаю, что я готова.Кого я не готова, я уточню при встрече.

Я положил трубку.

Моя мать — Елена Сергеевна Северова — за свою жизнь видела два больших шторма. Первый — когда ушёл отец. Второй — когда я в восемнадцать сказал ей, что я переезжаю на стройку, потому что мне нужны деньги. Оба раза она пережила. Она моя мать. Она крепкая.

Но я знал её главную особенность. Моя мать чувствовала меня кожей. У неё в этом плане было что-то от ясновидящей.

* * *

Мать открыла дверь.

Маленькая, в свитере, в очках, с седыми волосами, собранными в низкий пучок.

Она посмотрела на меня и сказала —до того, как я открыл рот,до того, как я снял пальто,до того, как мы сели за стол:

— Кто она?

Я молчал.

Я в эту секунду понял одну вещь: моя мать меня всё это время видела. Все эти двадцать лет, в которые я думал, что я закрытый, контролируемый и непрозрачный. Она меня всегда видела.

— Мам.

— Заходи, Тём. Я тебя ждала.

* * *

Мы сели за стол.

Мать налила мне чай. Положила сырник с вареньем (мать всегда печёт сырники к моему приезду — это её ритуал, не мой). Села напротив.

Она ждала.

Я не знал, с чего начать.

Я в своей жизни не разговаривал с матерью о женщинахникогда . У меня их было несколько — мать о них не знала. Я их к ней не приводил. Я никогда не считал, что у меня есть, что про них сказать.

С Полиной у меня было, что сказать.

Я начал плохо. Я начал хорошо в плане деталей (имя, возраст, профессия), и я начал плохо в плане эмоций. У меня в эмоциональном словаре нет хороших инструментов.

— Мам. Её зовут Полина. Ей двадцать семь. Она программист. Она работает в моём холдинге, в команде Димы.

— Хорошо. И?