Я очень спокойно отошла на полтора метра от двери.

Это было моё максимальное усилие.

* * *

Артём вышел из кабинета через двенадцать минут.

Не через три, как папа обещал. Через двенадцать. С Барсиком на руках. С другим лицом.

Не сломанным. Не подавленным.Другим . Как у человека, который только что услышал одно или два конкретных предложения, и эти предложения у него останутся на всю жизнь.

Папа вышел следом, в той же тренировочной паре, с тем же лицом, что и пять минут назад.

— Татьяна. Мы возвращаемся к столу. Артёму нужен ещё кусок мяса. Он голодный.

Мама принесла ещё кусок мяса.

Мама подложила его Артёму на тарелку. Артём в эту минуту смотрел на маму с тем же выражением, с которым он позже будет смотреть на меня — как будто впервые в жизни видит, что значит, когда тебя обкармливают из любви.

— Артём, ну, ещё кусочек. Ты совсем худой.

— Татьяна Михайловна, я ем шестую…

— Артём. У нас не считают.

— Принято, Татьяна Михайловна.

* * *

Из дома мы выезжали в одиннадцать вечера.

Папа обнял Артёма второй раз. На этот раз крепче, чем в первый. Мама дала с собой два пакета еды. Антон пожал Артёму руку и сказал «брат». Барсик у двери очень требовательно мяукнул — это, на его мерках, означало «Ты принят».

Мы сели в машину.

Я смотрела на Артёма.

— Артём.

— Полина.

— Что папа сказал тебе в кабинете?

Артём смотрел на дорогу и впервые за этот вечер выглядел задумчивым.

— Три фразы.

— Какие.

— Первая: «Я тебя проверил перед твоим приездом. У меня к тебе нет ни одного делового вопроса. Ты чистый. Это большая редкость в нашей среде.»

— Вторая?

— «Если ты её обидишь — я тебя не буду искать. Я с тобой перестану здороваться. У моих знакомых это работает сильнее любых угроз. Ты в нашей среде через два месяца будешь чувствовать, что у тебя сначала отвалился слух, потом зрение, потом ноги. Мы —Светловы, и мы так выражаем своё мнение.»

— Третья?

Артём посмотрел на меня.

— Полина. Третью я тебе не скажу. Это моё с твоим папой. — Артём очень коротко улыбнулся. — Скажу одно: после неё я к нему стал относиться так, как раньше относился только к одному человеку — к Игорю Корсакову. А я Игоря Корсакова двенадцать лет знаю.

— Артём.

— Не скажу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала: Артём за три часа в моей семьевырос в моих глазах ещё. Не потому что он понравился папе. Не потому что Барсик его одобрил. А потому что у него с моим папой за двенадцать минут в кабинете появился свой кусок жизни, к которому я не имела доступа.

Это, я подумала, и есть взрослые отношения.

Я очень спокойно положила руку на его руку, которая лежала на рычаге передачи.