— Какая?

— Ты мне это в сентябре не сказал. И в октябре. И в ноябре. И тогда, когда я тебе у твоего камина сказала «Только мой». И тогда, когда я тебе у тебя в ванне сказала «Навсегда». И тогда, когда мы с тобой шептались до пяти утра. У тебя было сто двадцать восемь возможностей мне это сказать, Артём. Я считала. Сто двадцать восемь. Ты использовал ноль.

Артём молчал.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала одну вещь — мне не было плохо. Не было больно. Не было обиды. У меня в этой секунде было одно ощущение —ясности . Очень ровной. Очень профессиональной. Это была та ясность, которую я в моей жизни редко испытывала, и которая, я подозреваю, бывает только у людей, которые в эту минуту делают самое важное решение своей жизни.

— Я подаю заявление об уходе. Сегодня. По факсу. С отработкой в две недели на удалёнке, без захода в офис. Я этот алгоритм закончу, потому что я профессионал и я не подвешиваю задачи. После я ухожу окончательно. У нас с тобой больше нет ни общей работы, ни общей встречи, ни общих понедельников.

— Полина.

— Не пиши мне. Не звони. Не ищи меня через моих друзей. Не приезжай к моим родителям. Не приходи ко мне домой. Если мне понадобится что-то от тебя — я тебе сама напишу. Если нет — мы с тобой больше не разговариваем. Это моё условие. Я хочу, чтобы ты его принял. Сейчас. Вслух.

Артём смотрел на меня.

Долго.

Очень-очень долго.

А потом он очень спокойно — без эмоций, без сопротивления, без аргументов — сказал:

— Принял.

— Спасибо.

— Полина.

— Что.

— Ты права.

Я смотрела на Артёма.

В эту секунду — в моей голове, в моих венах, в моей груди — у меня появилось ровно одно желание. Я хотела к нему подойти. Я хотела сесть ему на колени. Я хотела, чтобы он меня обнял. Я хотела, чтобы вся эта секунда — мой холодный ультиматум, мой строгий хвост, моя чёрная блузка — оказалась шуткой, и чтобы мы с ним сейчас вернулись на ковёр у его камина, на котором мы провели последнюю субботу.

Я этого не сделала.

Я повернулась.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

Я в коридоре сделала ровно три шага — и остановилась. Потому что у меня в груди что-то очень странно сжалось.

Я постояла. Я выдохнула. Я пошла к лифту.

Я в лифте впервые с понедельника заплакала.

Тихо. Без рыданий.

* * *

Я поехала к Еве.

Ева встретила меня в дверях. Без вопросов. Без слов. С чашкой кофе в руке, которую она мне передала.

Я зашла.

Я выпила кофе. Я подала заявление об уходе по факсу. Я сделала несколько рабочих звонков — Диме (Дима не задал вопросов, Дима меня спас уважением), Соне (Соня сказала: «Спасибо за всё»), Кириллу (Кирилл отшутился: «Так тачками махнемся или нет?») и Игорю (Игорь сказал: « », ну то есть ничего особо).