Я не мог говорить.

У меня в голове за тридцать два года была одна модель отца. Слабый, испугавшийся. И одна модель матери. Сильная, несгибаемая.

Я в эту минуту понял, что в первой я был прав по существу. И не прав по адресу.

Потому что отец испугался — да. Но это моя мать тогда сделала так, чтобы его страх победил. Сама. Своими руками. Перешла из института в школу. Стала меньше ровно на ту величину, которая ему была нужна.

— Мам. Зачем.

— Затем, что я думала, я его так сохраню. — Она пожала плечами, и в этом жесте было что-то очень молодое, не на её семьдесят. — Меня так учили. Мать моя так жила, бабка так жила. Что женщина должна поместиться. Что любовь — это когда ты под него подгибаешься, и он за это остаётся.

Она помолчала.

— Я три года подгибалась. И всё равно ушёл.

Я закрыл глаза.

— Почему.

— Потому что я была не та проблема, Тёма. Он не от моей докторской бежал. Он от себя бежал. От того, что внутри. От того, что он рядом с любым человеком, которого любит, чувствует себя маленьким — и не выносит этого. Я могла стать хоть нянечкой в детском саду. Это бы ничего не изменило. Он бы нашёл другую причину. Человек, который боится своей любви, найдёт повод уйти. Всегда.

* * *

Я смотрел в свой чай.

Я очень тихо сказал:

— Я тоже.

— Я знаю, сынок.

— Я её испугался.

— Я знаю, родной.

— Я ей не сказал правду, потому что я боялся, что она уйдёт. Я ей не доверял. Я не верил, что она бы прошла через это со мной. Я… я её недооценил.

Мать молчала.

Потом она сказала — не мне, в сторону окна:

— Я двадцать лет боялась, что ты станешь, как он. Что бросишь, когда станет тяжело.

Она повернулась ко мне.

— А ты хуже придумал. Ты остался и соврал.

Она встала. Подошла к плите. Зачем-то переставила чайник, который и так стоял ровно. Спиной ко мне.

— Доедай. Ты опять худой.

— Мам.

— Артём.

* * *

Я плакал.

Я этого не решал. Это просто пошло.

Тихо. Без рыданий. У меня по щекам шло, и я не вытирал — потому что вытереть значило признать, и я к этому не был готов, а оно всё равно шло.

Мать обернулась.

Мать ничего не сказала.

Мать села рядом со мной — на табурет, который для этого не годился, она на нём боком, неудобно. Она прижала мою голову к своему плечу. Она начала гладить меня по волосам.

Она меня по волосам гладила в последний раз, когда мне было десять. Меня тогда побил в школе один из старших. Я пришёл, лёг на пол в коридоре, и она села рядом и гладила, и ничего не спрашивала.

Двадцать два года.

У неё рука пахла так же. Кремом и чем-то из теста.

Она ничего не говорила. Она просто гладила.

Когда я смог, я сказал:

— Я не хочу быть, как он.