Солнце било ему в спину, и лучи, преломляясь в кристаллах влажного воздуха, растягивали его силуэт в гигантскую тень — ту самую, что колыхалась на облаках.

Сам он казался не человеком, а духом гор, на мгновение явившимся из легенд. Я хотел было помахать ему рукой и крикнуть.

Но в этот момент лошадь встряхнула гривой, развернулась и неспешно унесла всадника прочь.

Мы с Лёней молчали. Тишина звенела в ушах. Через пару секунд я стал слышать своё дыхание, хриплое, как у загнанного зверя.

А потом ощутил боль в руках.

Пальцы.

Они всё ещё сжимали руль с такой силой, что суставы побелели, будто вросли в руль. Я попытался разжать их — но они не слушались, застыв в мёртвой хватке.

Лёня перевёл взгляд с места, где только что стоял всадник, на меня и на руки на руле.

Потом медленно опустил стенограмму на колени.

Лёня, не говоря ни слова, схватил мою кисть и начал методично разгибать один палец за другим. Суставы медленно поддавались.

— Вот чёрт… — я скривился, но уже чувствовал, как кровь возвращается в онемевшие руки.

— Думаешь, это был чёрт?

Я покачал головой.

— Наоборот.

— Что это было?

— Насколько я понимаю, пастух. Такое явление называется гало, хотя я в этом не уверен.

— Чтобы это ни было, я такое никогда не забуду, — пробормотал Лёня.

Он был очень озадачен. Потом штурман хлопнул меня по плечу:

— Братан, ты живой?

— Пока да.

— Тогда чего стоим, как бараны?

Мы переглянулись — и вдруг оба рассмеялись. Смех был нервным, срывающимся, но это был смех тех, кто только что вырвался из пасти смерти.

Толпа ревела. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто размахивал руками, не веря своим глазам.

Люди встречала нас гулким ропотом, который нарастал, как волна перед штормом.

Сотни глаз — любопытных, восхищённых, завистливых — впились в наш израненный Дуремар.

Двое держали транспарант «Да здравствует советский автоспорт», над столом судей висел щит со свежей надписью: «Приветствуем участников ралли — Орджоникидзе 1982».

Рядом духовой оркестр.

До этого они сидели на ящиках из-под снаряжения, курили и лениво переговаривались.

Но как только мы подкатили к судейскому столу, дирижёр — сухопарый мужчина с седыми усами — резко вскочил, взмахнул палочкой, и…

Тишина.

На секунду.

Потом медь оркестра взорвалась маршем.

Трубач, красный как рак, выдавил из своего инструмента победный клич, барабанщик мощно забил в бас-барабан.

А тромбонист — толстяк с лицом запорожского казака — так рьяно заиграл, что у него слетела фуражка.

Звук разнёсся по ущелью, отражаясь от скал, будто сам Кавказ заиграл в нашу честь.

Какой-то дед размахивал своей «аэродромно-осетинской» кепкой гигантских размеров.