Я судорожно начал ворошить свою отбитую память, пытаясь докопаться до причины нешуточного раздражения деда. И вспоминая, кажется, что-то уже начал понимать. Но открыть рта, чтобы сгладить ситуацию, не успел.

— Тебе, поганцу такому, орден вручать будут! В пятницу! — вдруг диким зверем взревел Севостьянов, — Ради которого ты, сучонок, областную партийную организацию на уши поставил! И заставил под свою дудку сплясать! А ты про это забыл⁈ Для тебя это, что, как таракан в пудру пукнул⁈ Ты кто такой, лейтенант Корнеев? Кем ты себя возомнил, щенок?!! Я тебя, мудака, в Указ Президиума Верховного Совета СССР вопреки всем существующим процедурам затолкал! Всеми правдами затолкал, а еще больше, неправдами! А ты, сука, забыл?!!! И звание тебе внеочередное ваш министр сегодня уже подписал или завтра подпишет! Может быть, ты и этого не помнишь, свинёныш неблагодарный⁈

Отвечать правду я не мог и не хотел. Потому что тупо побоялся, что генерал-полковник Севостьянов, находясь в крайней степени душевного волнения, немедленно отдаст команду своему адъютанту. И тот прямо здесь меня отмудохает. Просто забьёт ногами. А уж, как списать меня, они даже не задумаются. Это им, как тому таракану. В пудру…

— Товарищ генерал! Григорий Трофимович! — резво вскочив со стула, заблеял я, изо всех сил стремясь улестить деда жидким испугом и деятельным раскаянием, — Меня на днях бандиты по голове несколько раз наганом ударили! Вы не поверите, товарищ генерал, но я чудом жив остался! Это правда! Меня постоянно здесь по голове бьют, Григорий Трофимович! — добавил я в голос плаксивости, — Меня даже в больницу отвезли! И после этого у меня временами провалы в памяти случаются. Врач сказал со временем это пройдёт, а пока надо избегать стрессов! Через месяц примерно всё пройдёт. А про пятницу я уже всё, что надо, вспомнил! Я и новые погоны уже на китель пришил!

Врал я настолько вдохновенно, что и сам почти поверил в свои россказни. Видимо, старик Станиславский всё же был в чем-то прав. Потому что дед Григорий постепенно перестал сыпать гневными искрами из своих, не по-стариковски жгучих глаз. И малиновая прединсультная цветовая гамма, которой налилась его морщинистая физия, стала понемногу терять свой густой колорит.

— Воды дай! — рыкнул он внезапно вошедшему рослому холую, недружественного мордобоя от которого я так опасался.

Тот выскочил из комнаты, а дед Григорий достал из внутреннего кармана пиджака что-то вроде портсигара. И извлёк из этой штуки какую-то белую капсулу.

— Я понял, лейтенант, ты умысел имеешь на моё устранение! — скрипучим голосом капризно обвинил он меня в святотатстве, — Немцы не смогли и от англичан уберёгся, но ты, сволочь, меня непременно в могилу сведёшь! Скажи мне, Серёжа, за что ты со мной так? — сунул он в рот капсулу и запил её из поданного ему стакана.