— Здравствуй, Олег Юрьевич! — поощряющее, будто бы не руку, а что-то хрупкое и ценное, сунул наробразовцу свою холёную ладошку Завьялов. — Вот, знакомься! — обозначил меня широким жестом он Анучину, — Сегодняшний, можно сказать, именинник! Сергей Егорович Корнеев! Кавалер ордена Красной Звезды, как ты понимаешь! Товарищ Корнеев у нас большой специалист по расследованию резонансных и особо тяжких преступлений, чтоб ты знал! Любить его тебе не обязательно, но жаловать очень даже рекомендую!

Я видел, что облоновец Анучин готов и на любовь, и на что угодно. Но, что он не совсем понимает, зачем его подозвал Завьялов. Однако, как опытный чиновник со стажем, он улыбался открыто и сердечно. И всячески старался показать, насколько он уважает партийную власть и всех прилагающихся к ней расследователей резонансных преступлений. Как и полагается, он горячо и искренне поздравил меня с высокой государственной наградой и вычурно рассыпался в пожеланиях мне всяческих благ.

— Помощь ваша нужна! Совета у вас хочу попросить! — в попытке сэкономить время, по-плебейски прервал я фантанирующего выспренными дифирамбами Анучина, — Александр Петрович, вы не против, если мы с Олегом Юрьевичем вас покинем? — уважительно обратился я к обкомовцу и не дожидаясь от того ответа, подтолкнул нового собеседника в сторону своего столика.

— Слушаю вас, Сергей Егорович! — неуверенно оглядываясь по сторонам, заговорил начавший что-то подозревать главный образовательный начальник области. — Всем, чем смогу! — выразил он готовность сотрудничества с внутренними органами. — Но только я не совсем понимаю… — неуверенно улыбнулся он и снова зачем-то суетливо оглянулся.

— Видите ли, в чем дело, товарищ Анучин, — решил я попрактиковаться в игре в гляделки, которой так виртуозно владеет Григорий Трофимович Севостьянов, — Александр Петрович ведь совсем не зря упомянул, что дела, которые мне поручают расследовать, чаще всего приводят к очень суровым приговорам! Половина из них, как правило заканчиваются для приговорённых исполнением высшей меры! — глядя в мельтешащие в режиме цветомузыки глаза Анучина, сам я старался не моргать.

— А поскольку следователь я ответственный, то к своей работе я отношусь в высшей мере добросовестно! — говорил я без колебаний в интонациях и негромко, — Вот вам, например, я уверен, тоже ведь не хотелось бы вместо восьми лет получить пятнадцать? Или я ошибаюсь?

Я еще договаривал последние слова, а нужные мне впечатления уже начали захлёстывать вполне зримо меркнущее сознание моего пассивного собеседника. Всё-таки напрасно устроители фуршета решили обойтись сегодня без стульев. Я уже начал примериваться, как бы половчее подхватить заведующего Облоно, если он начнёт заваливаться на пол от переполняющего его организм раскаяния. Интересно, где и в чем он так отчаянно нагрешил, если его лицо, еще полминуты назад светившееся сытым и здоровым румянцем честного человека, вдруг стало белее скатерти. Как у взведённого на эшафот висельника.